|
– Вспоминаешь строчку из какой-нибудь песни или стихотворения. Потом просто повторяешь ее снова и снова, пока не почувствуешь, что успокаиваешься. Так я сохраняла рассудок. – Минерва грустно улыбнулась. – Давай попробуем. Я могу начать.
Даже теперь Деде слышит, как голосом, хриплым от простуды, которую она так и не долечила в прошлом году, сестра читает стихотворение, написанное в тюрьме. И тени ночи опускаются на землю, и путешественник спешит домой, и campesino[194] машет на прощание полям… Неудивительно, что Деде перепутала упражнение Минервы и ее стихотворение о наступлении вечера с той бессонной ночью перед их первой поездкой в столицу. Наступала поистине темная ночь, совсем не похожая на мягкие, огромные, добрые ночи детства под мексиканской оливой, когда папа раздавал всем предсказания на будущее, а мама попрекала его лишним стаканчиком. Эта новая ночь была совсем другой, чем-то вроде засасывающей адской воронки, предчувствие которой заставило Деде крепко прижаться к Хаймито и обнимать его до тех пор, пока она тоже наконец не провалилась в сон. Глава 10 Патрия
Январь–март 1960 года Не знаю, как так вышло, что нести этот крест стало для меня вполне переносимым. В наших местах есть такая поговорка: горбун никогда не устанет нести свою ношу. В один момент я потеряла дом, мужа, сына, душевный покой. Но через пару недель жизни у мамы я начала привыкать к горестям, которые свалились на мое сердце. Самым трудным был первый день. Я просто обезумела от горя. Когда Деде и Тоно помогли мне войти в дом, мне хотелось только лечь и умереть. Я слышала, как где-то вдалеке плачут дети, и как кто-то их успокаивает, и как рыдает Норис вместе со своей теткой Мате. Их общее горе вытащило меня из своего. Но сначала я долго спала, кажется, несколько полных дней. Когда я проснулась, в ушах звучал голос Деде, взывающий к имени Господа. А на третий день Он воскрес… Я встала с постели и решила заняться хозяйственными делами в мамином доме. Я попросила тазик для купания малышей и сказала Норис, что ей нужно что-то сделать с волосами, падающими на лицо. Мы с Мате переехали в переднюю комнату, где стояла кроватка для обоих наших малышей. Я переселила Норис с Мину и Манолито в свободную спальню, где всегда останавливалась Минерва. Маме, решила я, будет лучше спать одной в своей комнате. Но после полуночи жильцы начинали перемещаться и передвигать кровати. Каждый искал утешения в тепле другого тела. Манолито неизменно пробирался ко мне в постель, а вскоре после этого начинал голосить Раулито. Этот мальчишка ревновал даже во сне! Его я тоже брала к себе, оставляя детскую кроватку пустой, потому что Жаклин к тому времени уже сворачивалась калачиком под боком у матери. По утрам я находила Норис и Мину в кровати у мамы, они крепко спали, обнимая друг друга. А на третий день Он воскрес… В мой третий день у мамы дома вместо воскрешения случилось еще одно распятие. СВР пришли за Мате. Прошло три месяца, прежде чем я снова увидела ее, и Минерву, и наших мужей. Три месяца, прежде чем я снова смогла обнять моего Нельсона. * * * Как я уже говорила, мне стало лучше. Но время от времени эта картина снова возникала у меня перед глазами. Однажды я вновь внутренне увидела, как приближаются офицеры СВР, как Нельсон и Педро спешат убежать через заднюю дверь, как у Норис искажается лицо. Я видела толпу мужчин у входа, я слышала топот, суматоху, крики. Я видела, как дом загорелся. Я видела крошечные камеры, очень душные и темные. Я слышала, как открываются двери, я видела руки, назойливые и уродливые в своей грубости. Я слышала треск ломающихся костей, грохот падающих тел. Я слышала стоны, вопли, крики отчаяния. О мои сестры, мой Педро, о мой ягненочек! Мой терновый венец был сплетен из мыслей о моем мальчике. |
