– Я была послушной! – снова начала я вопить, обращаясь к небу, отменяя свое «выздоровление». Маме пришлось послать за Деде. Мы с Деде вместе прочитали молитву Розария. А потом поиграли в нашу старую детскую игру: мы открывали Библию и пытались выудить предсказание на будущее из случайной строчки, на которую попадет палец.

А на третий день Он воскрес…

* * *

Жить в новом мамином доме было странно. Она перевезла всю обстановку из старого, но расставила все совершенно по-другому. Иногда я ловила себя на том, что собираюсь открыть дверь, которой нет. Посреди ночи, как бы я ни боялась разбудить детей, мне приходилось включать свет, чтобы сходить в туалет. Иначе я рисковала врезаться в шкаф, который в старом доме никогда не стоял в коридоре.

В прихожей висел обязательный портрет Хозяина, только здесь это было не то привычное изображение молодого капитана Трухильо, которое раньше висело рядом с Добрым Пастырем. Мама купила самый свежий портрет и повесила его отдельно, как можно дальше от остального дома. Он стал старше: погрузнел, толстые щеки обвисли, а лицо в целом приобрело изможденный вид, как у человека, который пережил слишком много невзгод.

Я привыкла к тому, что портреты Доброго Пастыря и Трухильо раньше висели бок о бок, и поэтому как-то поймала себя на том, что машинально приветствую его молитвой, проходя мимо.

В другой раз я зашла домой с улицы с целой охапкой цветов антуриума в руках. Я взглянула на портрет и подумала: почему бы и нет. И поставила цветы в вазу на столе прямо под портретом.

Потом мне показалось естественным подложить под вазу симпатичную кружевную салфетку.

Не знаю, с этого ли все началось, но совсем скоро я уже усердно молилась ему. И не потому, что он был этого достоин или что-то вроде этого. Я хотела от него кое-чего добиться и знала только один с способ выразить свою просьбу – через молитву.

* * *

Этому фокусу я научилась, воспитывая детей. Одеваешь их в лучшую одежду – и они ведут себя хорошо, чтобы ей соответствовать.

Нельсон, этот дьяволенок! Когда он был маленьким, постоянно донимал Норис, вечно попадал в какие-то передряги. Я звала его, купала. Но вместо того чтобы надеть на него пижаму и отправить спать в середине дня, заставляя скучать и злиться, я наряжала его в габардиновые брючки и маленькую льняную гуаяберу, которую сшила ему один в один как у его отца. Мы вместе ехали в Сальседо на дневную новену, а после церкви я покупала ему кокосовый лед. Этот разодетый мальчишка вел себя как настоящий ангел!

Вспомнив это, я подумала: почему бы и нет? Почему не отнестись к нему как к личности, заслуживающей моего внимания, и тогда, возможно, он начнет и в жизни вести себя как следует.

Каждый день я меняла цветы и говорила ему несколько слов. Мама думала, что я просто разыгрываю представление для Пеньи и его СВР, нередко навещавшей нас с проверкой. Все поняла только Фела, однако она решила, что я пытаюсь заключить сделку с сатаной. Но я вовсе не собиралась. Я хотела вытащить на свет Божий его лучшую сторону. Я думала: если мне это удастся, остальное приложится.

«Хозяин, – говорила я, – помни, прах ты и в прах возвратишься»[195].

(Я этого так никогда и не увижу.)

«Услышь мой зов, Хозяин. Отпусти моих сестер, и их мужей, и моего мужа. Но больше всего умоляю тебя, о Хозяин, верни мне моего сына.

Возьми меня вместо него, я буду твоим жертвенным агнцем».

* * *

Недавний подарок от дона Бернардо – Пресвятое Сердце – я повесила на стену в спальне. Там я возносила молитвы – не выдуманные, а истинные, обращенные к Богу.

В конце концов, я не выжила из ума. Я прекрасно понимала, кто на самом деле за все в ответе.