– Минерва – это я, – сказала я, пристально глядя на Деде. Мне вдруг вспомнился тот старик, с которым мы познакомились много лет назад в отделе без вести пропавших. Если он назвал всех своих пятнадцать сыновей одинаково, почему в семье Мирабаль не может быть двух сестер по имени Минерва?

Следователь с подозрением перевел взгляд с одной на другую и обратился к Деде.

– Почему вы сказали моим людям, что Минерва – это вы?

Деде едва могла говорить.

– Я… Я… Она моя младшая сестра…

Младшая сестра, да неужели! Если говорить о характере, я никогда не была младшей сестрой Деде. Это всегда было большим камнем преткновения между нами.

Следователь наблюдал за нами, выжидая.

– Да, Минерва она, – наконец согласилась Деде.

– Значит, теперь вы в этом уверены? – спросил мужчина без тени иронии. Он снова сел на место и стал нервно щелкать зажигалкой, которая никак не высекала огонь. Оценив ситуацию, я решила прибегнуть к навыку, который приобрела в тюрьме. Я решила, что этого дерганого человечка можно припугнуть. Слишком уж он старался.

Я вытащила из своей сумки наш пропуск, подписанный Пеньей. Как глава северного отдела СВР тот, без сомнений, был начальником этого человека.

– Поездка санкционирована капитаном Пеньей. Надеюсь, у нас не возникнет проблем с тем, чтобы доложить ему о своем возвращении.

При этих словах у него начался такой сильный глазной тик, что захотелось пожалеть беднягу. Он испытывал ужас от того, что невольно обнаружил слабость в самом основании системы, созданной Трухильо.

– Что вы, что вы, никаких проблем. Это просто меры предосторожности.

Пока мы ждали снаружи, чтобы Руфино подогнал пикап, я подглядывала за следователем сквозь дверь кабинета. Он уже разговаривал по телефону, по-видимому, сообщая о нашем прибытии Пенье. За разговором он ковырял в ухе мизинцем, вытаскивая серу. Я почувствовала некоторое облегчение, узнав, для чего все-таки ему служит длинный ноготь.

* * *

Когда мы добрались до нашего домика, Деде всех организовала: эти коробки – к донье Фефите; эти – забрать с собой; эти – раздать. Я все время улыбалась, узнавая старую добрую Деде, которая так аккуратно расставляла вещи на полках нашего семейного магазинчика, что мне всегда было жалко что-то оттуда забирать и продавать.

Сейчас она наводила шорох в кухне-столовой, гремя кастрюлями и сковородками и периодически появляясь в дверях с каким-нибудь предметом в руке. Когда мама переезжала в новый дом, часть ее вещей перешла мне.

– Не знала, что она у тебя. – Деде держала в руках изящную масляную лампу с бледно-розовым плафоном, испещренным прожилками, как лепестки цветка. – Это же старая лампа из нашей спальни, помнишь? – Я и забыла, что мы с Деде когда-то жили в одной комнате, до того как я переселилась к Мате.

Предаваться воспоминаниям с Деде мне нравилось больше, чем тонуть в потоке памяти в гостиной. В углу были свалены в кучу учебники по праву. По всему полу были разбросаны вещи: фарфоровый ослик, наши с Маноло юридические дипломы в рамках, ракушки, которые мы с ним привезли с пляжа Морро. Я не ожидала, что это будет так тяжело, и жалела, что СВР после обыска не вывезли отсюда все вещи, как у Патрии. Оставив все на месте, просто перевернув дом вверх дном, они поступили гораздо более жестоко. Меня словно сталкивали лицом к лицу с моей никчемной жизнью.

Вот книга стихов Марти с подписью Лио («На память о моей большой симпатии…»). Вот кораблик, который я украла для Мате на том приеме. (Что он делал среди моих вещей?) Вот пожелтевшая газета с фотографией Лины Ловатон и стихотворением Трухильо. Вот молитвенная карточка из нашей паломнической поездки в Игуэй, когда Патрия утверждала, что слышала Голос. А вот и банка от крема Nivea, заполненная вонючим пеплом, скорее всего, с одной из Пепельных сред, когда мама потащила меня в церковь.