Ольга отмахивается от этой теории.

– Гринго много чего говорят.

– И много чего так и есть, – говорю я. – Много чего.

Мину обвиняет меня в том, что я поддерживаю гринго. А я ей отвечаю: «Я за того, кто прав в данный конкретный момент».

Ольга вздыхает. Я знаю почему: политика ее не интересует.

Я возвращаю разговор к прежней теме.

– И вообще, я не об этом спросила. Мы говорили о том, как я превратилась из слушателя в оракула.

– Хм-м-м, – тянет она. – Дай подумать.

Тогда я говорю ей, что думаю я.

– Когда закончилась борьба и наш моральный дух был сломлен, – она грустно качает головой в ответ на мою оценку нашего недавнего времени, – вот тогда я и открыла свои двери и вместо того, чтобы слушать, начала говорить. Мы потеряли надежду, и нам нужно было услышать эту историю, чтобы понять, что с нами произошло.

Ольга откинулась назад, ее лицо выражало предельное внимание, будто она слушала, как кто-то проповедует то, во что она верит.

– Знаешь, Деде, это очень хорошо, – говорит она, когда я замолкаю. – Тебе стоит приберечь эти мысли до ноября, когда нужно будет сказать очередную речь.

* * *

Я слышу, как Мину набирает номер Доротео. Это их ежевечерний ритуал перед сном, когда они делятся друг с другом маленькими событиями, которые происходят, пока они не вместе. Если я сейчас войду в комнату, она решит, что должна прервать разговор и переключить внимание на маму Деде.

Поэтому я не спешу. Я выхожу на улицу и встаю у перил крыльца, и в ту же минуту вспоминаю, как это делал Маноло, а до него – Минерва. Когда мы были детьми, у нас была такая игра – она называлась «Темные закоулки». Мы подначивали друг друга выйти ночью в темный сад. Я уходила за границу перил всего один или два раза. А Минерва убегала постоянно, так что нам приходилось без конца ее звать и умолять вернуться. Но мне запало в память, как однажды она на мгновение замерла на крыльце, расправляя плечи, собираясь с духом. Я тогда поняла, что ей тоже совсем не просто.

Став старше, каждый раз, когда у нее было плохое настроение, она замирала у этих самых перил и пристально вглядывалась в глубину сада, будто в темном переплетении растений ей виделась новая жизнь или стоявший перед ней вопрос.

Я рассеянно подношу руку к груди из полиуретановой пены и мягко нажимаю на нее, ощущая пустоту внутри.

– Mi amor[273], – раздается из дома голос Мину, и у меня по всему телу бегут мурашки. Ее голос так похож на голос ее матери! – Как наша милашка? Ты водил ее в «Эладос Бон»?[274]

Я ухожу с крыльца на газон, чтобы не подслушивать их разговор, – во всяком случае так я себе говорю. На мгновение мне хочется исчезнуть. Вдыхая ароматы едва различимых растений, я удаляюсь от огней дома, и темнота вокруг сгущается все больше.

* * *

Потери. Я могу перечислить их, как список вещей, найденных в тот день на девочках или позднее извлеченных из-под обломков. Этот список был приклеен к коробке, которую выдал нам коронер, и в нем были глупейшие вещи, но они давали мне некоторое утешение. Я повторяла этот список как катехизис, наподобие того, как когда-то девочки декламировали «заповеди» своего домашнего ареста.

Розовая пуховка для пудры.

Красные туфли на высоком каблуке – одна пара.

Каблук от бежевой туфли, два дюйма.

Хаймито на время уехал в Нью-Йорк. Урожай снова выдался хуже некуда, и он считал, что если быстро не раздобыть денег, то мы потеряем землю. Поэтому он устроился на работу на factoría[275] и каждый месяц отправлял домой деньги.