Он вернулся другим человеком. Вернее, он стал больше напоминать себя прежнего. Я тоже стала больше напоминать себя прежнюю – запертую в четырех стенах с мамой и детьми, которые были моей единственной компанией. После этого каждый из нас пошел своей дорогой, хоть мы и жили под одной крышей до самой смерти мамы, чтобы не добавлять ей поводов для страданий.

Отвертка.

Коричневая кожаная дамская сумочка.

Дамская сумочка из красной лакированной кожи, без ремешков.

Желтое нижнее белье из нейлона – одна пара.

Карманное зеркальце.

Четыре лотерейных билета.

Вся наша семья распалась: сначала откололись мужчины, а потом и дети, и каждый пошел своим путем.

Сначала Маноло, погибший через три года после Минервы.

Потом Педро. Он получил свои земли обратно, но тюрьма и потери изменили его навсегда. Он был безутешен, никак не мог вернуться к прежней жизни. Он снова женился и благодаря новой молодой жене возродился к жизни – по крайней мере, так считала мама. Он стал заходить к нам гораздо реже, а потом и вовсе перестал появляться. Все это, начиная с его молодой жены, могло бы ужасно ранить бедную Патрию.

А потом Леандро. Пока Маноло был жив, Леандро был рядом с ним днем и ночью. Но когда Маноло ушел в горы, Леандро остался дома. Может, понял, что это ловушка, может, методы Маноло стали для него слишком радикальными – не знаю. После смерти Маноло Леандро ушел из политики. Стал крупным строителем в столице. Иногда, когда мы едем по Санто-Доминго, Жаклин показывает нам то одно представительное здание, то другое, с гордостью заявляя:

– Это папа построил!

Гораздо неохотнее она рассказывает о его второй жене, новой, все пополняющейся семье, сводных братьях и сестрах, которые младше ее собственного ребенка.

Чек из «Гальо».

Молитвенник, скрепленный резинкой.

Мужской кошелек, в одном из отделений – пятьдесят шесть сентаво.

Кольца – семь штук, из них три золотых кольца без вставок, одно золотое кольцо с небольшим бриллиантом, одно золотое кольцо с опалом и четырьмя жемчужинами, один мужской перстень с гранатом и гравировкой в виде орла, серебряное кольцо-печатка с инициалами.

Подвеска-скапулярий Богоматери Скорбящей.

Медальон Святого Христофора.

Мама продержалась двадцать лет. Если я не оставалась у нее ночевать, то навещала ее первым делом утром и всегда приносила орхидею из своего сада для девочек. Мы с мамой вместе воспитывали детей. Мину, Манолито и Раулито жили в основном у нее. Жаклин, Нельсон и Норис – у меня. Не спрашивайте, почему мы их так поделили. На самом деле все было не так строго. Они постоянно перемещались из дома в дом, у них были сезонные предпочтения, но я говорю о том, где они чаще всего ночевали.

Как нелегко маме было с внучками-подростками! Она жаждала запереть их в четырех стенах, как монашек, она постоянно всего боялась. И в первую очередь повод для беспокойства давала ей – как и мне – Мину. В свои нежные шестнадцать лет она одна уехала учиться в Канаду. Потом – на несколько лет на Кубу. ¡Ay, Dios![276] Мы прикололи ей на грудь достаточно virgencitas[277] и azabaches[278] и повесили ей на шею достаточно скапуляриев, чтобы отпугивать мужчин, которые всегда имели виды на эту юную красавицу. Помню, как Мину рассказывала мне, как они впервые «сошлись» с Доротео – так она это назвала. Я, конечно, под этим эвфемизмом вообразила себе постельную сцену. Но он стоял, держа руки под мышками, будто вовсе не собирался поддаваться ее очарованию. В конце концов она спросила:

– Доротео, что не так?

И он ответил:

– Мне кажется, я оскверню национальный флаг.