Мы строим планы на завтра. Сначала ненадолго съездим в Сантьяго, в «Гальо» – я помогу ей подобрать ткань. В магазине устраивают большую распродажу, а потом он закроется и откроется вновь уже под новым руководством. По всему острову распространяется торговая сеть «Гальо» с продавцами в петушино-красной форме и новейшими кассами, которые показывают, сколько денег вы потратили. Потом мы зайдем в музей, где Тоно передаст ей вырезки из газет для атриума в ее квартире. Возможно, потом с нами сможет пообедать Хайме Давид. «Важному сенатору из Сальседо лучше бы найти на нас время», – шутливо грозится Мину.

Тут всплывает имя Фелы.

– Мама Деде, как ты думаешь, что это все-таки значит, что девочки наконец-то обрели покой?

«Не лучший вопрос, чтобы обсуждать его перед сном», – думаю я. Это как упомянуть о разводе или личных проблемах в почтовой открытке. Поэтому я даю ей краткий и простой ответ.

– Я думаю, мы можем их отпустить.

Слава Богу, она так устала, что расспрашивать меня дальше у нее нет сил.

* * *

Иногда по ночам, когда я не могу уснуть, я лежу в постели и играю в ту игру, которой научила меня Минерва: прокручивать в памяти тот или иной счастливый момент из прошлого. Но сегодня я и так занималась этим полдня, поэтому решаю подумать о том, что ждет меня впереди.

Например, о призовой поездке этого года, которая снова у меня уже почти в кармане.

Босс постоянно намекает:

– Послушай, Деде, туристические буклеты не врут. У нас тут настоящий рай. Не нужно ехать далеко, чтобы хорошо провести время.

Пусть даже не пытается дешево отделаться! Если я снова выиграю призовую поездку, я буду добиваться того, чего на самом деле хочу. Я скажу ему:

– Я хочу поехать в Канаду посмотреть на листья.

– Листья? – так и вижу, как босс натягивает профессиональную маску вежливого изумления. Он надевает ее, разговаривая с tutumpotes[282], когда они торгуются, желая купить полис подешевле: «Никаких сомнений, дон Фулано, ваша жизнь стоит намного больше».

– Да, – скажу я, – листья. Я хочу увидеть кленовые листья. – Но я не собираюсь ему сообщать, зачем мне это понадобилось. Тот канадец, с которым я познакомилась в прошлом году во время призовой поездки в Барселону, рассказал мне, почему у них в Канаде листья становятся красными и золотыми. Он взял мою руку, будто это был лист дерева, раскрыл ее тыльной стороной вниз и расправил пальцы. Он показал мне несколько линий на моей ладони.

– У них в прожилках концентрируется сахар, – сказал он, и я почувствовала, что моя решимость держать дистанцию тает буквально на глазах, как сахар в прожилках листьев. Лицо у меня пылало. – Эта сладость и заставляет их гореть, – сказал он, глядя мне в глаза, и улыбнулся. Он сносно говорил по-испански, достаточно хорошо, чтобы выразить то, что хотел. Но страх во мне еще был слишком силен, чтобы так смело вернуться к прежней себе. Когда он закончил объяснение, я убрала руку.

Но в моей памяти это уже произошло: я стою под этими пылающими листьями – я воображаю их в виде огненных деревьев, потому что ни разу в жизни не видела сахарные клены, о которых он говорил. Он фотографирует меня, чтобы я могла показать снимок детям и доказать, что такое бывает – да, даже с их старой мамой Деде.

Эта сладость и заставляет их гореть.

* * *

Обычно по ночам, начиная погружаться в сон, я слышу их.

Иногда я лежу и жду их, балансируя на самом краю забвения, будто их прибытие – сигнал о том, что можно засыпать.

Скрип деревянного пола, порыв ветра в кустах жасмина, глубокий аромат земли, крик ночного петуха.

И вот раздаются мягкие шаги призраков, настолько неуловимые, что я могла бы принять их за собственное дыхание.