– Деде, mujer[270], чего ты добиваешься – чтобы тебя тоже убили?

Я кивнула. И сказала:

– Я хочу быть с ними.

А он сказал – я помню это так ясно:

– Это твой крест, Деде. Жить дальше без них.

* * *

– О чем задумалась, мама Деде? – спрашивает Мину из окна. Скрестив руки на подоконнике, она выглядит как картинка в раме.

Я улыбаюсь ей и говорю:

– Взгляни на луну.

На небе самая обычная, ничем не примечательная убывающая луна, подернутая дымкой облачной ночи. Но как по мне, луна есть луна, и, какой бы она ни была, она всегда заслуживает внимания. Как младенцы, даже самые невзрачные, каждый – благословение, каждый, как говорила мама, рождается с хлебом под мышкой.

– Расскажи мне о Камиле, – прошу я ее. – Вырос у нее наконец этот несчастный новый зуб?

Со скрупулезной точностью матери первого ребенка Мину рассказывает мне в мельчайших подробностях, как ее девочка ест, спит, играет и какает.

* * *

Позже мужья девочек рассказали мне свои версии событий того последнего дня. Как они пытались убедить их не ехать. Как Минерва отказалась остаться ночевать у друзей.

– Это был единственный спор, который ей следовало проиграть, – говорил Маноло. Он подолгу стоял у перил крыльца, в тех самых темных очках, которые не снимая носил после этого всю оставшуюся жизнь. А я оставляла его с его горем.

Это было уже после того, как он вышел из тюрьмы. После того, как он стал знаменитым и ездил с телохранителями на белом «Тандерберде», который ему подарил кто-то из поклонников. Скорее всего, женщина. Все вокруг твердили: наш Фидель, наш Фидель. На первых выборах он отказался баллотироваться на пост президента, заявив, что он не политик. Но куда бы он ни пошел, его неизменно окружали толпы обожателей.

В первый же понедельник после убийства сестер их с Леандро перевели обратно в столицу. Без каких-либо объяснений. В «Виктории» их поместили в одну камеру с Педро. Ужасно нервничая, они ждали часов свидания в четверг, чтобы узнать, что происходит.

– Вы вообще ни о чем не догадывались? – однажды спросила я Маноло. Он тут же повернулся ко мне, и его голову обрамили ветви олеандра. Дерево много лет назад посадила Минерва, когда сидела под домашним арестом, мечтая выбраться отсюда и прожить более значительную жизнь. Он наконец снял свои очки, и мне показалось, что я впервые увидела всю глубину его горя.

– Может, я и догадывался, но в тюрьме нельзя позволять себе знать то, что знаешь, – он крепко сжал перила крыльца. Я увидела, что он снова носит выпускное кольцо, такое же, как то, что в последний день было на пальце у Минервы.

По словам Маноло, в тот четверг их вывели из камеры и повели по коридору. На какой-то короткий миг у них появилась надежда, что с девочками все в порядке. Но вместо зала для свиданий их провели вниз, в комнату для допросов. Там их ждали Джонни Аббес, Кандидо Торрес и другие главари СВР, уже изрядно выпившие. Предполагалось, что это будет особое угощение, только для избранных, необычный сеанс пыток: мужчинам собирались сообщить ту самую новость.

Я больше не хотела это слушать. Но я заставляла себя – будто Маноло должен был рассказать, а я должна была услышать, – чтобы как-то все это очеловечить, чтобы мы могли начать прощать.

* * *

От того времени остались фотографии, на которых я с трудом могу себя узнать. Худая как мизинец. Один в один моя тощая Норис. Волосы коротко острижены, как у Минервы в последний год, заколоты невидимками. То с одним, то с другим младенцем на руках, еще один дергает меня за платье. И никогда не смотрю в камеру. Постоянно отвожу взгляд.