Пока Хаймито пил кофе, который сварила Тоно, – я не желала сидеть и ждать, пока нерасторопная Тинита разожжет огонь, – мы с мамой носились по дому, скидывая вещи в сумку, чтобы отвезти в больницу. Им понадобятся ночные рубашки, зубные щетки, полотенца, но я в спешке побросала туда самые безумные вещи: любимые серьги Мате, банку крема Vicks, по бюстгальтеру для каждой сестры.

И тут мы слышим, как к дому подъезжает машина. Сквозь наши шпионские жалюзи – так мы их называли – я узнаю человека, который доставляет телеграммы. Я говорю маме: подожди здесь, я пойду спрошу, чего ему надо. Я быстро иду по подъездной дорожке остановить этого человека, чтобы теперь, когда мы наконец успокоили детей, он никого не растревожил.

– Мы вам звонили. Не могли дозвониться. У вас трубка где-то не на месте или еще что-то… – Он медлит, я это вижу. Наконец он протягивает мне конверт с прозрачным окошком и отворачивается, потому что никому нельзя видеть, как мужчина плачет.

Я разрываю конверт, вытаскиваю желтый листок, читаю слово за словом.

Я так медленно иду обратно к дому, что не понимаю, как вообще можно до него добраться.

Мама подходит к двери, и я говорю ей: «Мама, сумка уже не нужна».

* * *

Сначала гвардейцы, дежурившие у дверей морга, не хотели меня пускать. Я не ближайшая из живых родственников, объясняли они. Я сказала им:

– Я попаду туда, даже если мне придется стать ближайшей мертвой родственницей. Убейте меня тоже, если хотите. Мне все равно.

Гвардейцы отступили.

– Ай, Деде, – потом скажут друзья, – ты бы себя видела.

Я не помню и половины из того, что выкрикивала, когда увидела их. Руфино и Минерва лежали на каталках, Патрия и Мате – на циновках прямо на полу. Я негодовала, что не всех положили на каталки, как будто это имело какое-то значение. Помню, как меня пытался успокоить Хаймито, как один из врачей принес успокоительное и стакан воды. Помню, как попросила мужчин выйти, пока буду мыть и одевать девочек. Мне помогала медсестра, она тоже плакала. Она принесла мне миниатюрные ножнички, чтобы отрезать косу Мате. Не представляю, почему там, где так много острых инструментов для разрезания костей и толстых тканей, эта женщина принесла мне такие крошечные маникюрные ножницы. Может, опасалась того, что́ я могла бы сделать чем-то поострее.

Потом, услышав новости, появились друзья. Они принесли четыре гроба – простые сосновые ящики, даже без защелки. Крышки просто прибивались гвоздями. Позже дон Густаво из похоронного бюро предлагал, чтобы мы заменили их на что-то более элегантное. Хотя бы для девочек. Для водителя, сказал он, и сосна сойдет.

Я вспомнила предсказание папы: Деде еще всех нас похоронит в шелках и перьях. Но я решила: не надо. Все они умерли одинаково, и похоронить их нужно одинаково. Мы погрузили четыре ящика в кузов пикапа.

* * *

Мы медленно везли их домой, проезжая городки и деревни. Мне не хотелось садиться в кабину с Хаймито. Я осталась сзади с сестрами и Руфино и гордо стояла над ними, хватаясь за гробы, когда мы наезжали на кочки.

Люди выходили из домов. Они уже слышали официальную историю – мы все должны были притворяться, что верим в нее. Джип сорвался со скалы на крутом повороте. Но на их лицах было написано, что они знают правду. Мужчины снимали шляпы, женщины крестились. Они выходили к самому краю дороги и, когда пикап проезжал мимо, бросали цветы в кузов. К тому времени, как мы добрались до Конуко, ящики полностью скрылись под покровом увядающих цветов.

Когда мы проезжали пост СВР в первом попутном городке, я закричала:

– Убийцы! Убийцы!

Хаймито выжал газ, чтобы заглушить мои крики. Когда я снова стала кричать в следующем городке, он остановил машину и подошел к кузову.