|
Эпилог
Деде
1994 год Позже, когда это стало возможным, они приезжали в наш старый дом в Охо-де-Агуа, настаивая на встрече со мной. Иногда, чтобы передохнуть, я отправлялась на пару недель к маме в Конуко. Я оправдывала себя тем, что возле дома строится памятник и меня беспокоят шум, пыль и суета. На самом деле я не могла решиться ни поговорить с ними, ни отказать. Они приезжали поведать мне свои истории о том дне: молодой солдат с плохими зубами, хрустевший костяшками пальцев, которого они подвозили через перевал; постоянно кланявшийся консультант из «Гальо», который продал им дамские сумочки и пытался отговорить их от поездки через перевал; широкоплечий водитель грузовика с хриплым голосом, который стал свидетелем засады на дороге. Все они хотели рассказать мне о последних часах девочек. От каждого рассказа у меня разрывалось сердце, а потом все начиналось сначала, но я сидела на этом самом кресле-качалке и слушала их до тех пор, пока им было что сказать. Это было самое малое, что я могла сделать как единственная, кто остался в живых. Они говорили и говорили, а я мысленно выстраивала последовательность событий того последнего дня. * * * Они выехали из города в половине пятого или чуть позже, поскольку водитель грузовика, за которым они ехали в гору, отметился на выезде из местного коммунального центра в четыре тридцать пять. По пути они остановились в придорожном кафе. По словам владельца, они были чем-то обеспокоены, но он не понял, чем именно. Та, что была выше всех, все время бегала к телефону и пыталась куда-то дозвониться. Перед нашим разговором владелец кафе слишком много выпил. Он сидел в кресле, а его жена, что бы он ни говорил, без конца промокала глаза платком. Он перечислил все, что заказала у него каждая из сестер, сочтя, что мне наверняка захочется это узнать, и сказал, что в последнюю минуту симпатичная сестра с косичками попросила набрать ей Chiclets на десять сентаво: коричных, желтых и зеленых. Он порылся в банке, но не смог отыскать ни одной коричной жвачки. Он никогда не простит себе, что не смог отыскать ни одной коричной. Его жена плакала из-за каждой мелочи, которая могла бы сделать последние минуты девочек счастливее. Их сентиментальности не было предела, но я все равно выслушала их и поблагодарила за то, что пришли. * * * По всей видимости, сначала джип ехал за грузовиком в гору. Когда тот замедлился на подъеме, джип обогнал его и опередил на несколько поворотов, скрывшись из виду. Потом грузовик наткнулся на засаду. Часть дороги перегородил сине-белый «Остин», джип был вынужден остановиться, сестер мирно уводили – водитель грузовика так и сказал – мирно уводили в машину. Ему пришлось резко затормозить, чтобы не врезаться в них, и вот тогда одна из женщин – «низенькая, пухленькая», скорее всего Патрия, – вырвалась из рук агентов и побежала к грузовику. Она вцепилась в дверцу и заорала: – Передайте семье Мирабаль в Сальседо, что calíes[269] нас убьют! За ней по пятам следовал один из мужчин. Он грубо оторвал ее руку от двери и потащил обратно к машине. По всей видимости, едва услышав слово calíe, водитель грузовика закрыл дверцу, которую начал открывать. Повиновавшись властному жесту одного из агентов, он медленно проехал мимо. Мне хотелось спросить его: «Почему вы не остановились и не помогли им?» Разумеется, я этого не сделала. Но он все равно прочитал вопрос в моих глазах и опустил голову. * * * Все это всплыло на суде над убийцами спустя год после смерти Трухильо. Но даже тогда обсуждалось несколько вариантов развития событий. Каждый из пяти убийц утверждал, что бо́льшую часть работы совершили другие. Один из них даже говорил, что они вообще не убивали. Просто отвезли девочек в особняк в Ла-Кумбре, где Хозяин сам довел дело до конца. |
