– Мы здесь, живы-здоровы!

Дети отвлеклись от веселой возни и подняли глаза. Их озадаченные личики застыли в нерешительности: они не знали, как на это реагировать. Но я продолжала улыбаться и махать им, пока они не помахали в ответ.

Я испытывала нечто вроде эйфории, будто ненадолго освободилась от своих самых мрачных опасений. Когда Мате понадобилась бумажка, чтобы выбросить жвачку, я с легким сердцем отдала ей визитку Хорхе.

* * *

Маноло злился на свою мать за то, что она отпустила нас одних.

– Она обещала мне не спускать с тебя глаз.

– Но любовь моя, – сказала я, накрыв ладонями его руки, – посуди сам. Даже если бы я оказалась в опасности, что могла бы поделать донья Фефита, чтобы меня защитить? – У меня перед глазами на мгновение возникла нелепая картина, как пожилая грузная женщина колотит агента СВР по голове своей неизменной черной сумочкой.

Маноло без конца дергал себя за ухо – нервная привычка, приобретенная в тюрьме. Меня трогало, что из-за долгих месяцев страданий он так откровенно демонстрировал свои чувства.

– Обещание есть обещание, – заключил он, все еще негодуя. О Боже, в следующий раз снова придется всю дорогу терпеть бесконечные разговоры, а на обратном пути – слезы доньи Фефиты.

Цвет лица у Маноло стал здоровее. Эта тюрьма определенно была лучше – светлее, чище, чем «Виктория». Каждый день наши друзья Руди и Пилар присылали мужчинам горячую еду, а после обеда им полагалась получасовая прогулка по тюремному двору. Леандро, инженер по образованию, шутил, что, если бы их с Маноло каждый раз запрягали, как упряжку волов, они уже перемололи бы не меньше тонны сахарного тростника.

Мы сидели в небольшом дворике, куда нас обычно приводили во время наших визитов в хорошую погоду. Ни с того ни с сего после сильной грозы ближе к вечеру выглянуло солнце. Оно осветило бараки, так что цветом они стали похожи на горохово-зеленый камуфляж с пятнами-амебами и выглядели почти жизнерадостно; сказочные башни с развевающимися флагами; решетки, которые сверкали так ярко, будто кто-то потратил немало времени на их полировку. Если не задумываться о том, что это за место, можно было даже увидеть в нем проблеск надежды.

Патрия осторожно подняла волнующую нас тему.

– Вам что-нибудь говорили о переводе обратно?

Леандро и Маноло обменялись тревожными взглядами.

– А что, Педро что-то слышал?

– Нет-нет, ничего подобного, – поспешила успокоить их Патрия и посмотрела на меня в надежде, что я передам им слова молодого солдата о возвращении двух политических в «Викторию» через несколько недель.

Но я не хотела их волновать. Вместо этого я стала описывать прекрасный домик, который нам показали. Патрия с Мате подхватили тему. Но мы не сказали мужчинам, что не стали арендовать дом. Если их собирались перевести обратно в «Викторию», то это было бесполезно. Мне вспомнился большой белый «Мерседес», припаркованный у ворот особняка в Ла-Кумбре. Я наклонилась вперед, будто хотела физически затолкать этот образ куда-нибудь подальше, на периферию сознания.

Тут издалека раздался лязг дверей. Приближались шаги, раздавались крики приветствий, щелчки и хлопки оружейных салютов. Менялся караул.

Патрия открыла сумку и вытащила шарф.

– Ну что, девочки! И тени ночи опускаются на землю, и путешественник спешит домой…

– Хорошие стихи, – улыбнулась я, чтобы разрядить обстановку. Мне всегда было очень тяжело прощаться.

– Вы же не собираетесь возвращаться сегодня? – спросил Маноло в недоумении. – Уже слишком поздно. Я хотел бы, чтобы вы переночевали у Руди с Пилар и вернулись завтра.