Деде и Хаймито неприметно отлучались из дома и украдкой целовались в саду. Они играли в «Сколько мяса, мясник?»[58], Хаймито притворялся, что понарошку отпиливает Деде плечо, а сам норовил прикоснуться к ее нежной шее и голым рукам. Вскоре до них доносился из галереи резкий голос мамы, которая звала их домой. В один прекрасный день, когда после маминого крика они не появлялись долгое время («мясник» желал все «животное» целиком), мама наложила ограничение на визиты Хаймито: теперь он мог приходить в гости только по средам, субботам и воскресеньям.

Но кому было под силу ограничить Хаймито – единственного сына любящей матери, имевшего непререкаемый авторитет у пяти своих сестер? Он появлялся и по понедельникам, чтобы навестить дона Энрике, и по вторникам и четвергам, чтобы помочь с погрузкой или разгрузкой в магазине, и по пятницам, чтобы принести гостинцы от своей матери. Принимая кокосовый флан или мешок вишен с дерева, что росло у них на заднем дворе, мама неизменно вздыхала: «Ох уж этот Хаймито!»

Однажды в воскресенье Мате читала маме газету вслух. Для Деде не было секретом, что мама не умеет читать, хотя та настаивала, что у нее просто плохое зрение. Когда Деде читала маме новости, она осторожничала и пропускала то, что может ее расстроить. Но в тот день Мате зачитала ей все как есть: о том, что в университете состоялась демонстрация, которую провела группа молодых преподавателей – все они были членами коммунистической партии. Среди перечисленных был и Вирхилио Моралес. Мама мертвенно побледнела.

– Прочитай еще раз медленно, – скомандовала она.

Мате перечитала абзац, на этот раз понимая, что́ она читает.

– Но это же не наш Лио?

– Минерва! – выкрикнула мама. Держа в руке книгу, которую она читала, из спальни выглянула наша общая погибель.

– Сядь, юная леди, тебе придется кое-что нам объяснить.

Минерва красноречиво ответила, что мама и сама прекрасно знала идеи Лио и даже соглашалась с ними.

– Но я не знала, что это коммунистические идеи! – возразила мама.

В тот вечер, когда папа вернулся домой после своих мужских дел на плантации, мама отвела его в свою спальню и закрыла дверь. Из галереи, где Деде сидела с Хаймито, они услышали сердитый мамин голос. Деде удалось разобрать только отдельные фрагменты ее слов: «Ты слишком занят, бегая… позаботиться о собственной дочери…» Деде вопросительно посмотрела на Хаймито. Но тот отвел взгляд.

– Твоей матери не стоит ругать отца. Она с тем же успехом могла бы и меня обвинить за то, что я ничего не сказал.

– Ты знал? – спросила Деде.

– Ты о чем, Деде? – изумился он в ответ. – Ты же тоже прекрасно знала. Разве нет?

Деде только растерянно помотала головой. Она действительно не знала, что Лио коммунист, провокатор и что к нему же относятся прочие ужасные определения, которыми наделяла бунтовщиков пресса. Она еще не была лично знакома ни с одним врагом государства. Она предполагала, что эти люди – корыстные и безнравственные преступники из низших классов. Но Лио был образованным молодым человеком с возвышенными идеалами и сердцем, полным сострадания. И он – враг государства? Что ж, тогда и Минерва – враг государства. И если бы она, Деде, глубоко задумалась над тем, что правильно, а что нет, она тоже, без сомнения, стала бы врагом государства.

– Я не знала, – наконец произнесла она.