Паузы он выдерживал явно для того, чтобы Ястребу было удобней представить меня. Тем более, прикид у меня был таким, что Спиннел мог запросто принять меня и за разносторонне образованного нобелевского лауреата, с которым Ястребу только что довелось отобедать, и за плута, чьи манеры и моральный облик повульгарней и пониже даже тех, что на самом деле мне присущи.

– Позволите взять вашу куртку? – подобострастно предложил Алексис.

А вот это уже говорило о том, что Ястреба он знает не так хорошо, как пытается всем показать. Но отдам должное, у него, похоже, хватило чуткости, чтобы по вспыхнувшим в глазах Ястреба ледяным искоркам сообразить, что самое лучшее – тут же об этом предложении забыть.

Улыбнувшись, он кивнул, – (собственно, лучшая из возможных реакций) и мы двинулись к гостям.

Первой, кого я узнал, была Эдна Сайлем; она, чуть наклонившись вперед, восседала на полупрозрачном надувном матрасике и – естественно говорила о политике. Слушатели покорно внимали. Эдна успешно борется с возрастом, – подумал я, и впрямь: тусклое серебро волос лишь облагородило ее, а медь голоса осталась медью. Разве что руки, сжимающие наполненный бокал, морщинистые и предательски немолодые, нарушали очарование. Но тем убежденнее звучали ее суждения. Успел я заметить с дюжину лиц, делающих популярными журналы, музыку, ведущего театрального критика и даже математика из Пристона, который, как поговаривали, разработал теорию «кварков/квазаров».

Чуть в стороне – но вовсе не незаметная – стояла... – нет, назвать ее женщиной я бы не смог. Сенатор Аболафия, самый вероятный кандидат на пост президента, мать‑наставница «новых фаши». Скрестив руки на груди, она внимательно слушала Эдну – та уже полностью подавила спорящих и лишь один чрезмерно уверенный в себе юноша с воспаленными подпухшими веками (похоже, он недавно вставил бифокальные линзы) решался вставить реплики в торжествующий монолог престарелой валькирии.

– Но, миссис Сайлем...

– Однако следует помнить, миссис Сайлем...

– Миссис Сайлем, я тоже интересовался статистикой и...

Впрочем, сбить Эдну с пути ему было явно не по силам.

– Вы обязаны признать, – рокот меди в ее голосе становился все явственней и тишина вокруг сгущалась, подобно тишине моря между двумя шквалами, – что абсолютное знание обессмысливает статистику. Теория вероятности, по сути, лишь математическое выражение вашего невежества, а никак не нашего сомнительного знания.

Пока я пытался сопоставить услышанный парадокс с лекцией, прочитанной мне Мод, Эдна подняла голову:

– О, Ястреб!

Гости обернулись.

– Как я рада! Льюис, Энн!

Те, кого она позвала, подошли поближе. Еще молодые, стройные, он смуглый, она – светленькая, очень гармонирующие друг с другом, непохожие, но и похожие – как это бывает после пяти‑семи лет счастливого брака. Лица их заставляли вспомнить забытое: прозрачные реки, и непроглядный лес, и ясную зарю тихого утра. Впрочем, разве не такими мы представляем Певцов?

(они были мужем и женой, и в Певцы их обоих произвели семь лет назад, накануне свадьбы).

– Он все‑таки с нами! – Эдна встала, вскинула руки и прогремела фанфарным раскатом. – Ястреб, тут люди спорят о вещах, в которых совсем не смыслят. Но ты‑то на моей стороне?

– Миссис Сайлем, я вовсе не хотел... – голос из публики.

И тут руки ее картинно опали, пальцы разжались, глаза расширились.

– Вы!

– Я!

– О, дорогой мой, вот уж и не думала, что вас здесь встречу! Ведь уже года два прошло?

Ах, Эдна... Был некогда вечер, длинный, как жизнь, и очень много пива, и крохотный полутемный бар, абсолютно непохожий на «Вершину Башни», мы сидели втроем – я, она и Ястреб.