Этого Артур говорить не стал. Отчасти потому, что до него все-таки дошло, отчасти потому, что за последнее время достаточно много увидал, чтобы понять - иногда молчать бывает полезнее, нежели говорить. И еще потому, что пытался кое-как обдумать услышанного. Он был не готов к признанию Эльзы. О да, он был абсолютно, совершенно, катастрофически не готов, и понятия не имел, что с этим признанием делать, потому что сам прежде не признавался никому в любви, разве что шутливо или намереваясь соблазнить, и слышал чужое признание лишь однажды, слышал, о да, слышал, но сам был не рад, что услышал, и, несмотря на всю свою боль и все свое отчаяние, и непонимание, сможет ли он когда-нибудь отрешиться от этой боли или вынужден будет с нею жить и дальше, впоследствии, всегда - несмотря на все это, не видел никакого достойного ответа на то, первое признание, кроме категорического отказа. На то признание, но не на это. Это, второе признание… он не мог еще сказать, как к нему отнестись, слишком неожиданно оно последовало, но Артур твердо знал, что услышанное ему сейчас ни в малой степени ему не претит. И все же, чтобы скрыть свою растерянность, он ограничился ироническим замечанием:

- Сударыня, по всем правилам куртуазной любви, признаваться в любви первым полагается мужчине, а не женщине.

- Полагается, - согласилась Эльза, - но что женщине поделать, если мужчина довольно-таки медленно соображает? Не ждать же до седых волос.

И, прежде чем Артур сообразил, чем отвечать на эту возмутительную несправедливость, девушка быстро преодолела разделявшее их растояние, переступив через опрокинутый ею столик, и, подойдя к Айтверну, залепила ему пощечину. Артур был настолько изумлен, что даже не успел перехватить ее руку. Пощечина отпечаталась на его щеке алым цветком, но Артур и выдохнуть не успел, как Эльза тут же упала к нему на колени, и, обхватив его голову своими ладонями, впилась в его губы своими. И очень долго не отпускала. Настолько долго, что Артур Айтверн уже успел поверить - вот именно так он состарится и умрет. С сидящей у него на коленях темноволосой, сероглазой и остроязыкой как сам дьявол бардессой, длящей и длящей их бесконечный поцелуй. И случись оно и в самом деле так - Артур ничуть бы против этого не возражал.

Прошло, пожалуй, две или три вечности, прежде чем Эльза отстранилась от его губ, опустила свою голову ему на плечо, и крепко-крепко обняла Артура.

- Если скажешь, что тебе не понравилось, я тебя убью, - пробормотала она, прижимаясь к юноше. - Я тебя убью, запомни ты это… Твоим же собственным мечом.

- Мой меч лежит на столе у окна. Чтобы взять мой меч, тебе придется подойти к окну. Чтобы подойти к окну, тебе придется с меня слезть. Чем угодно клянусь, тебе этого очень не хочется.

- М-м-мерзавец, какой же ты мерзавец. Мерзавец, негодяй, наглец, вот ты кто.

- Я знаю, - Артур прижал к себе Эльзу, чувствуя ее тепло. - Я знаю, миледи.

- Никакая я не миледи, говорю же тебе. Простолюдинка, как есть, без всяких имений и титулов, и кровь у меня красная, а не голубая, меня в детстве шить заставляли, вечно себе пальцы колола, тогда и узнала. Я - обычная мещанская девчонка, тут уж никуда не денешься, в самый раз, чтоб быть любовницей аристократику вроде тебя.

Артур, прежде гладивший Эльзу по волосам, внезапно замер, как будто напоровшись грудью на выставленный острием вперед меч. Любовницей. Аристократику. Вроде. Тебя. Любовницей… И, чуть раньше, "я тебя люблю". Любовницей… Та судьба, на которую ты, Артур, желаешь обречь Эльзу? Судьба любовницы. Судьба развратной девки. Судьба подстилки, это все называется именно так и никак иначе. У знатных лордов всегда есть любовницы, это знают все. Знатные лорды навещают любовниц, когда у знатных лордов выклевывается свободная минутка, когда знатные лорды устают от того, чтобы жонглировать коронами и престолами, играть в кости с судьбой и просто играть в кости на деньги, драться на дуэлях, водить армии в бой, преломлять копья и в щепки разносить щиты.