— Не веришь? — усмехается он в ответ и опускает одну ладонь на мою ягодицу и сжимает, вызывая теперь у меня стон удовольствия, которому вторит ускоряющийся ритм его сердцебиения у самого моего уха.

— Почему же, верю, — отвечаю я, возвращая любезность, медленно лизнув его горло. Черт, похоже, зрелище того, как судорожно дергается его кадык и напрягается челюсть, может стать одним из моих любимых. — Ты, конечно же, хотел знать, думаю ли я о тебе и твоем члене каждую минуту? Но вряд ли тебя когда-то раньше занимали другие мои мысли. На них тебе было глубоко плевать.

Игорь напрягается на несколько секунд, и я явственно улавливаю борьбу, в нем происходящую, и мысленно отвешиваю себе подзатыльник. Когда ты научишься прикусывать язык, Яна, чтобы не портить редкие хорошие моменты?

Что же… тут ты права, — Игорь, говоря это, расслабляется и неожиданно крепче притискивает к себе, хотя куда уж больше. — Меня на самом деле по началу в основном занимало только, насколько часто ты готова удовлетворять мои потребности. Но во-первых, это не значило, что мне было плевать на твое удовольствие, и во-вторых, меня так накрывало от желания к тебе… непрерывно… постоянно… словно я был тобой отравлен, заражен, как смертельным вирусом, от которого нет лекарства, что мыслить адекватно я просто не мог. Это может сойти за оправдание? Хотя бы частичное? — и слегка тянет в своей обычной манере меня за волосы, заставляя откинуть голову и посмотреть ему в лицо. Я поднимаю глаза и давлюсь воздухом. Рамзин улыбается. Просто улыбается. Совсем как тогда, в Женеве, и от этого мое сердце забывает, что его обязанность — перекачивать кровь в организме, а не скакать, как полоумный акробат от горла до желудка.

— С каких пор тебе нужны какие-то оправдания? — борюсь я с непослушно сипящим горлом и растекающимся в сладкую кашу мозгом. Эй, Яна, алле! Это просто сокращение лицевых мышц. Миллионы людей делают так сто раз в день, чего тебя так глючит-то?

— С тех, как все изменилось, Яна, — рот Рамзина становится привычной жесткой волевой линией, выдавая его серьезность, от которой я по прежнему не могу оторвать глаз, но потом улыбка возвращается снова, причем с изрядной долей лукавства. — Ну так что, мечтала ты обо мне и моем члене постоянно?

— Да как тебе сказать, чтобы не обидеть, — отвечаю ему в тон. — Тебя глаза бы мои не видели, а член да, его бы я себе оставила.

Лукавая улыбка становится откровенной, похотливой рамзинской хищной усмешкой.

— Извини, дорогая, но мы с ним неразлучны, так что если хочешь этот великолепный рабочий инструмент, придется терпеть и того, как ты выражаешься, высокомерного и эгоистичного засранца, что идет в комплекте.

Поднимаю глаза и встречаюсь с его темно-карими и с удивлением обнаруживаю искры нахального поддразнивая в них.

— Даже не пойму, ты сейчас, как всегда, расхваливаешь себя или это попытка самоиронии от тебя?

— Ну, если судить по твоим стонам и крикам в момент оргазмов, в саморекламе я совершенно не нуждаюсь. — Я закатила глаза. — А вот самокритике мне еще предстоит научиться. Причем оцени, что делать я это собираюсь исключительно потому, что ты считаешь это очевидно необходимой составляющей для наших отношений. Сам я прекрасно жил без этого всю жизнь и нисколько не страдал от этого.

По тону и взгляду Игоря невозможно было понять — шутит он сейчас или говорит нечто действительно важное. Неужто он заразился от меня манерой иронизировать всегда, независимо от обсуждаемой темы. Я это делала, защищая свои чувства от реальности.