Меня полоскало вдохновенно. Когда вино покинуло меня, не попрощавшись, жесткие сухие спазмы продолжали сгибать меня снова и снова, и я уже готовилась к потере самого желудка. Когда же хоть чуть отпустило, я повисла на унитазе, как на самом преданном друге и единственной опоре в жизни.

— Надо же, как интересно, — раздался едкий голос Амалии, и я, скосив глаза, увидела ее ноги в роскошных туфлях и подол платья. Смотреть ей в лицо особого желания не было. Сучка будто нарочно подгадала момент для появления, чтобы застать меня в таком унизительном положении. Хотя по фиг на нее. По фиг на них всех!

— Спасибо, что зашла, но не могла бы ты свалить пока в туман? У меня закончились часы посещений, — пробормотала я, уставившись тоскливым взглядом на раковину умывальника, которая сейчас казалась недостижимо далекой. Какого черта строить такие здоровенные ванные комнаты?

— Хм. Свалить? — Амалия шагнула ближе, и каблуки звонко цокнули по каменному полу заставляя меня поморщиться.

— Ага, свалить. Уйти, убраться на хрен, исчезнуть с горизонта, — подтвердила я, продолжая размышлять о склонности к гигантизму некоторых личностей.

— То есть ты смеешь указывать мне на дверь, смертная? — в ее голосе достаточно угрозы, чтобы обратить нормального человека в заику. Но после моего последнего опыты общения с Рамзиным это ерунда. Ей бы взять у него мастер класс по устрашающему рычанию.

— Чего тебе на нее указывать. Ты и сама дорогу знаешь, — отмахиваюсь я и начинаю подниматься. Желудок по-прежнему сжат как в кулаке и ощущения паршивые.

— Не думаю, что я уйду. Я ведь тогда пропущу тот момент, как ты тут будешь ползать и корчиться, а я не хотела бы лишаться этого удовольствия, — женщина усмехается, похоже, вся ее злость испарилась. Но самое удивительное то, что она подходит вплотную и, подхватив под мышки, резко поднимает меня с неожиданной для такого хрупкого сложения силой.

Я шокировано вскидываю глаза, но она даже не смотрит на меня, а просто подтаскивает к желанной раковине и наклоняет, как непослушного ребенка, продолжая придерживать.

— Умойся и прополощи рот, смертная. И поторопись, еда остывает, — отдает указание она.

При упоминании пищи у меня опять узлом сводит нутро, и я плююсь водой, что успела набрать в рот.

— Я не буду есть! — пытаюсь выпрямиться, но она не дает.

— Будешь, — спокойно отвечает Амалия.

— Издеваешься? Не буду! Я не могу! — продолжаю я возражать, отплевываясь от холодной воды.

— Ты должна. Иначе может стать только хуже, — она сует мне в руки полотенце и волочит к выходу из ванной.

— Садись, — она останавливается около кресла в гостиной. Оно настолько глубокое, что я в нем почти утопаю. — Я сейчас принесу тебе поесть.

— Ты что же, предлагаешь мне в таком положении есть? — возмущаюсь я.

— Готова сесть за стол? — насмешливо спрашивает она.

— Готова, — я стараюсь подняться, но понимаю, что ноги не держат, а желудок опять сжимает спазм. И причем в этот раз голодный.