Злость — сухая, концентрированная — взорвалась в голове, как хренова химическая бомба, и отрава от нее устремилась к сердцу, откуда тяжелым потоком хлынула вниз, отравляя каждый уголок тела и души. Я вскочила из кресла, забыв о слабости, о присутствии Амалии, обо всем, кроме ощущения сокрушительного предательства. Ноги сами вынесли меня на балкон, и я, наклонилась вперед, намертво вцепилась в перила.

— Рамзин, ублюдок! — заорала что есть мочи. — Ты хренов проклятый подонок!

Я почувствовала себя раздавленной, использованной, обманутой. Да, я сама не ангелок по жизни, творила всякие непотребные вещи и часто превращала жизнь окружающих в ад. Да, Рамзин поступал со мной ужасно, постоянно помыкал и лишал свободы, и наши отношения изначально были уродливыми! Но твою же мать! У всего есть границы, которые нельзя преступать. То, что происходило между нами — это одно, но если в результате его целенаправленных действий в эти наши взаимные пинки и выкрутасы окажется вовлечен еще один живой человек… Ребенок. Наш ребенок. Его и мой. Нет! Это уже просто гребаный перебор! Горечь пропитала меня почти без остатка, и я поддалась ей, отчаянно желая увидеть сейчас Рамзина и вцепиться ему в лицо. Располосовать ему его в лохмотья. Пустить его проклятую кровь. Оторвать его чертовы яйца.

Еще один крик, отчаянный и нечленораздельный, рванулся из меня, но это не принесло ни капли облегчения.

И тут неожиданно где-то в глубине живота родилась волна тепла и покатилась обратно к сердцу, заставляя горечь и злость отступать перед нею. Словно кто-то осторожно, с необычайной нежностью попытался погладить изнутри мою душу. Сердце отозвалось на это щемящей болью и не знамо откуда родившейся эмоцией… растерянностью? Трепетом? Восхищением? Не понимаю, что это было, но совершенно неожиданно мои глаза защипало, а горло сжалось, как будто я готова позорно разреветься, как пятилетка.

Я разжала пальцы, которые до омертвения впивались в перила, и обхватила себя руками. Вдруг так отчаянно захотелось поймать и удержать это новое незнакомое ощущение. Сохранить его, спрятать ото всех, потому что именно оно неожиданно сделало все вокруг терпимым, забрало часть боли и отчаянья, превращая их в апатию и неестественное для меня и этой ситуации спокойствие. Опустившись прямо на пол, я уткнулась лбом в ограждение балкона, глядя сквозь него на суету муравьиной жизни далеко-далеко внизу.

— Значит, ты носишь в утробе внука Главы? — Присутствие Амалии за спиной больше почему-то не ощущалось угрозой. А я уже почти забыла о ней. — Вот почему он тянет время и пытается спрятать тебя.

— А ты думала, что я повелась бы на этого твоего Главу? — фыркнула я, понимая, что больше опасаться нечего. По крайней мере со стороны Амалии.

— Глава не мой, — бесстрастный голос дрогнул. — Он не может быть моим.

— Может, не может, кто это на фиг решает, — я развернулась к ней, скользя по гладкому каменному полу, и откинулась на парапет, расслабляясь.

Амалия пожала узкими плечами и уселась в плетенное кресло.

— Судьба, — как-то обреченно сказала она.

— Никакой судьбы не существует. Ерунда все это, — вяло отмахнулась я. — Хотя я тебя не понимаю. Конечно, мужик выглядит ничего так для раритета, но у него же на лбу написано, что ему лет сто пятьдесят.

— Восемьсот, — тихо, как эхо, откликнулась Амалия.

— Фу-у-у! А посвежее ничего тебе не нравится?

— Посвежее? — на лице женщины впервые появилось нечто вроде улыбки. — А, по-твоему, мне сколько лет?

— Ну, во-первых, дамам таких вопросов не задают, а во-вторых, опираясь на что мне строить предположения в этом вашем дурдоме? Мне же никто ничего не рассказывает, не объясняет.