Амалия разворачивается и уходит на кухню. Возвращается с полной тарелкой чего-то похожего на лазанью и аккуратно подает мне.

— Что это? — придираюсь я, хотя пахнет просто божественно.

— Все, в чем ты нуждаешься прямо сейчас, смертная. И изволь это съесть без остатка, иначе я в тебя силой это затолкаю.

Ничего себе «приятного аппетита»! Амалия усаживается в кресло напротив с неестественно прямой спиной и следит за мной пристальным орлиным взором.

— Вообще-то я хотела бы поговорить и получить ответы на многие вопросы, — бурчу я, прожевав первый кусочек потрясающего кулинарного творения.

— Я тоже! — бесстрастно отвечает она. — Но вначале…

И она повелительно указывает на мою тарелку. Я подчиняюсь, но ухмыляюсь про себя. В самом деле ей что, сказали, что она неподражаема в роли строгой воспиталки детсада, что она так старается? Мне ни за что в жизни не съесть все, что на этой тарелке, так что ее ждет разочарование.

Однако уже через десять минут моя тарелка пуста, и я совсем не чувствую себя готовой лопнуть пополам. Амалия забирает ее и возвращается с кухни обратно с кружкой какого-то травяного пойла.

— Я не хочу такое пить, — кривлюсь я, понюхав.

— От кого ты понесла, смертная? — прерывает меня Амалия, и ее лицо снова хищная маска.

— Чего я сделала? — не понимаю я.

— Твое дитя. Кто его отец?

Я пристально смотрю на женщину, которая сейчас выглядит одновременно и потрясающе, и до усрачки пугающе. Она буквально застыла в ожидании, напряженная, изящная, но при этом смертельно опасная. Как великолепный, дорого украшенный кинжал, прекрасное произведение искусства, но при этом и безжалостный инструмент для убийства. И я осознаю в этот момент, что от правильности моего ответа будет зависеть, сделаю ли я следующий вздох.

Конечно, очень хочется, заикаясь, спросить, какое-такое дитя, и я уже открываю рот, но тут же его захлопываю. Мне же не пятнадцать, чтобы спрашивать такие вещи, а тем более учитывая последние события. Ясное дело, что я думала о последствиях нашего с Рамзиным пребывания на том гребаном острове. Просто пока не разобралась вообще, в каком я нахожусь положении и что с этим делать, задвинула страх перед беременностью подальше вглубь. Просто она может быть, а может и не быть, а у меня есть проблемы более актуальные и реально существующие.

Поэтому хоть прямой вопрос от Амалии и не был для меня шокирующим откровением, но думать об этом со всей ясностью в данный момент я не совсем была готова. И встречный вопрос тоже тут же напрашивался. Даже два. И если с тем, что, откуда узнала — это более-менее понятно, наверняка Глава растрепал, в каком экзотичном виде застал меня с Игорьком… Хотя стоп. Если бы он ей это рассказал, то вопрос «от кого» она бы сейчас не задавала. Или она его ревнует и не верит на слово и решила меня проверить на вшивость? Кто его знает, что у них тут за отношения? Авось, я испугаюсь и расколюсь. Но это не было главным интересующим меня. Амалия спрашивала о ребенке, не предполагая, а точно утверждая, что он есть. И это при том, что тот самый Зрячий говорил прямо противоположное. И почему-то ей в отличие от него я сразу поверила.

— Зрячий сказал, никакого ребенка нет, — прищурившись, я не отводила взгляда от этой живой угрозы.

— Я спросила, кто тот, перед кем ты ноги раздвинула, смертная, а не о том, что сказал Зрячий, — в воздухе еще добавилось с десяток градусов напряжения.

В этот момент я совершенно четко поняла: ребенок — абсолютный свершившийся факт, и невольно положила руку на живот.

Злость — сухая, концентрированная — взорвалась в голове, как хренова химическая бомба, и отрава от нее устремилась к сердцу, откуда тяжелым потоком хлынула вниз, отравляя каждый уголок тела и души.