Когда я уже стояла перед лифтом, моей спины коснулись, и я вздрогнула от того, как кожей ощутила поток щемящего тепла и, обернувшись, наткнулась на взгляд Амалии.

— Все будет хорошо, — прошептала она, хотя ее подернутые слезами глаза излучали чувство, которое я могла опознать как глубочайшее сочувствие, и то, как она провела снова по моей спине утешающим жестом, согревая что-то внутри, говорили об обратном.

Она не верила в собственные слова и прощалась со мной. Осознание этого было таким отчетливым, что мне остро захотелось прямо сейчас сорваться с места и бежать, не разбирая дороги и снося все препятствия. Но не смотря на глухую панику от этой ее реакции, которая подкатила к моему горлу, я была ей благодарна за то, что ей хотя бы не все равно. А еще что-то глубоко внутри меня не давало мне потерять самообладание. Будто некий центр тяжести, как у детской игрушки-неваляшки. В какую бы сторону меня ни качнуло, этот странный якорь притягивал меня обратно, внушая иррациональное чувство безопасности.

— Спасибо, — ответила, выдавливая обманчиво-бодрую улыбку и сглатывая страх, и шагнула в лифт следом за Главой. — Мы еще обязательно увидится.

Двери лифта схлопнулись, и в последний момент я заметила, как исказилось лицо женщины, и она прижала руку ко рту.

— Надеюсь, вы довольны собой? — проворчала я, бросив злой взгляд через плечо на замершего истуканом Главу.

— Не уловил суть вопроса, — ровным голосом ответил мужчина, и я даже этому была удивлена. Вообще-то ожидала полного игнора.

— Куда уж вам уловить. Вы же чертов Робокоп, лишенный чувств и эмоций. В упор не видите, что причиняете боль женщине, которая беззаветно и преданно любит вас дольше, чем люди живут, несмотря на то, что, по мне, так вы просто эпический козлище и не заслуживаете этого. Но вам же некогда, все мир спасаете.

В лифте повисла минутная тишина, и только когда он замер и открылись двери на крышу, я услышала:

— Тебе не об этом сейчас следует волноваться, — бросил Глава мне в спину и, обогнав, зашагал к вертолету.

— А я вообще ни о чем не собираюсь волноваться. Не хочу же я, чтобы ваш внучок истериком родился. Хотя погодите-ка! Ему вообще рождаться не придется вашими усилиями, — нарочно громко сказала я и заметила, как мужчина споткнулся на ровном месте и развернулся так резко, что я попятилась на всякий случай.

Его карие глаза сузились в щели от гнева, а ноздри трепетали, как у скакового жеребца после дистанции. Черт, в этот момент, когда Глава позволил наконец эмоциям проявиться на его ледяном лице, их сходство с Рамзиным было таким очевидным. И от этого открытия я ощутила необъяснимую тянущую боль, которая, родившись где-то под ложечкой, потекла вниз, заражая по пути все тело.

— Считаешь меня убийцей детей и бездушным тираном, девушка? — прорычал он мне буквально в лицо, но могу поклясться, что различила боль за завесой злости.

— Думаю, вам глубоко плевать, кем я вас считаю. И что гораздо важнее — это никак не повлияет на то, что вы решили со мной сделать, — справившись с первым испугом от прорвавшейся реакции этого обмороженного истукана, я отказалась отступать.

— А вот тут ты права, девушка. Ничто не заставит меня поменять решение. Потому что я знаю, что совершаю, возможно, самый значимый и верный поступок в своей долгой жизни! — отчеканил он.