| Стоило мне завести этот разговор, он вставал и выходил из комнаты, и лицо у него затуманивалось; а я шла за ним по пятам и настаивала до самой двери его спальни, а он запирался там и выходил только через несколько часов, к ужину, словно ничего не случилось. Но с тех пор тоже прошло уже много времени, я давно перестала требовать отчета, настаивать, больше не пытаюсь заговаривать об этом ни с ним, ни с кем бы то ни было; а Хилла давно умерла, здесь, в Англии, где поселились ее дети и остались внуки. Даже не знаю, следует ли мне говорить об этом с тобою, да все равно, и к тому же ты очень скоро уедешь»; и я подумал: «Необходимости в этих объяснениях нет, но все равно и приятно, и почетно, что она их дает, словно это необходимо нынче ночью здесь, в Брайтоне»; и еще я подумал: «Это правда. Как только я уеду, какое значение будет иметь хоть что-то, что происходит сейчас. Я не оставлю никаких следов. Как Терри Армстронг». И мысль моя еще задержалась на этом имени: «Терри Армстронг». Но пока мне думалось так, Клер Бейз все говорила и говорила, и взгляд ее становился все неопределеннее либо все пристальнее, потому что глядела она так, как глядят – тот же самый взгляд, – когда вспоминают, и пересказывают то, о чем вспоминают. «По словам няни, этот Терри Армстронг – а кроме имени она о нем ничего не знала – был восторженный и полон причуд, каким и должен быть истинный любовник. Один из тех мужчин, которые пишут вам письма и стихи достаточно всерьез и достаточно иронически, поднимают вам настроение, заражают жизнерадостностью, и когда чувствуешь, что тебя любит такой человек, слишком хочется смеяться, слишком верится в иллюзии. Он появлялся и исчезал, и было неизвестно, когда появится снова; он жил в Калькутте, может, тоже состоял в дипломатическом корпусе, может, нигде не служил, второе вероятнее, это имя не было обнаружено в архивах корпуса, я туда посылала запрос в ту пору, когда любопытство донимало меня гораздо сильнее, чем сейчас. Может, это и не было его настоящее имя, не знаю; может, его настоящее имя знала только моя мать, а может, и она не знала. Во всяком случае он уже пожил в Индии какое-то время либо же бывал здесь раньше, потому что с няней он иногда общался на хинди, чтобы сделать ей приятное, как сама она говорила. Делал приятное няне, делал приятное моей матери – такое впечатление, будто это и было главным его занятием. Для няни все представления о нем только к этому и сводились – к имени да к обходительности, ей в голову не приходило наводить справки, не ее это было дело, ей хватало его имени: он был мистер Терри Армстронг или Армстронг-сахиб, точно так же, как мой отец был мистер Ньютон или Ньютон-сахиб, а я мисс Клер, дочь хозяина дома; и няне было безразлично, кто мы такие, прочее ее не интересовало, она не знала ничего, кроме имен. Тайная связь моей матери с Терри Армстронгом продлилась почти столько, сколько длится наша, – полтора года, и хоть отец мой как будто ничего не замечал, все же узнал о ней задолго до развязки и смирился; или притерпелся, или сделал вид, что притерпелся; может, надеялся, что его переведут в другое место или что переведут Терри Армстронга, если тот принадлежал к дипкорпусу либо служил в какой-то фирме, – дипломаты нигде надолго не застревают, и чужеземцы тоже не застревают, если не связаны супружескими узами, вот и ты тоже не останешься здесь больше. Пунктирность ситуации очень помогает справляться с разными затруднениями; возможно, Терри Армстронг появлялся наездами, жил за сотни миль от Дели и преодолевал это расстояние только по оказии, а потому ситуация, может быть, казалась отцу не такой уж невыносимой и он был склонен выжидать, как, может быть, выжидает твоего отъезда Тед, если что-то заподозрил. А может, и я сама. Не знаю. Я уже давно отказалась от попытки выведать что-нибудь у отца, в свое время помучила его достаточно, и жилось ему, надо думать, не очень-то уютно, если правда то, что рассказывала няня. |
