Черепаха даже не моргает в знак благодарности.

Дженни берет трубку после третьего гудка.

– Еще злишься на меня? – выдаю я, не успевает она поздороваться. – Скучаю по тебе.

Так и есть. Последние несколько часов мне было необычайно одиноко. Я и не подозревала, до чего привыкла полагаться на Дженни – она и подвозит, и составляет компанию, и, конечно, занимается расследованием.

– Я не злюсь, – тихо отвечает она. Голос у нее рассеянный, отрешенный, будто она за много миль от меня.

– Отлично! Сходим поесть и обдумаем следующий шаг? Давай опять заглянем в тот ливанский…

– Не могу, Флоренс. Дела. Вызвали на работу, там ЧП.

– Что? Я думала, у тебя вроде как отпуск…

Дженни громко вздыхает.

– Добро пожаловать в мир трудящихся, Флоренс.

Камешек в мой огород, но я не поддаюсь. Мне еще каяться и каяться.

– Слушай, я прочитала твои книги. Точнее, книгу. О слежке.

– Правда? – удивляется она.

На фоне слышны приглушенные голоса – наверное, коллег. А ведь я даже не знаю, где ее офис. В Сохо? В Сити? Интересно, какой у нее кабинет? Стеклянный, в небоскребе, как показывают в кино? С орхидеями на столе и помощниками, которые снуют туда-сюда и приносят кофе, а он недостаточно горячий. Надо спросить.

– Мне пора, – говорит Дженни. – Даже не знаю… Сделай, что можешь. Попробуй найти адрес или какие-нибудь контактные данные мистера Секстона.

Она кладет трубку, не дав мне попрощаться.

Стучу к Адаму, и он сразу открывает, пахнущий мятным шампунем после душа. На нем темные спортивные штаны, а белая футболка с V-образным воротом красиво обтягивает мускулистую грудь.

– Фло! – говорит Адам с улыбкой. В квартире включен телевизор; через открытую дверь доносится маслянистый запах сосисок и яичницы-глазуньи. – Как раз вовремя. Я тут готовлю. Заходи.

Не была здесь целую вечность, с тех пор как съехала Марта. Обычно мы видимся в моей квартире – у меня хотя бы есть сад за домом и мебель, на которой хочется посидеть. Адамову половину дома купил в конце девяностых его отец, начальник полиции (подозреваю, для интрижек на стороне), и с тех пор ее ни разу не ремонтировали. На кухне сплошь старые дубовые шкафы и стены цвета выцветшей магнолии. Большую часть кухонного стола занимают баночки с креатином в порошке. На стене еще висит вдохновляющая цитата Марты из «Инстаграма»: «Жизнь – чистый холст, разрисуй его мечтами». Справедливости ради, здесь безупречный порядок. Все поверхности вычищены до блеска.

– Обалдеть, чувак. Уборщицу завел?

– Нет, Марта была чуть-чуть неряха. По-своему неплохо, что она ушла. Хоть в чистой квартире поживу.

– Хм.

Не замечала в Марте особой нечистоплотности. С другой стороны, мы с ней не дружили. Наше общение сводилось исключительно к обмену любезностями о погоде всякий раз, когда мы сталкивались на дорожке перед домом. Однажды она постучалась на Рождество и вручила мне завернутый в упаковку «личный дневник, вдохновленный книгой-бестселлером «Тайна». Я ей ничего не покупала и просто сунула бутылку просекко прямо из холодильника, хотя Марта вроде как не пила.

– И кастрюлю тебе оставила? – любопытствую я, глядя на пастельно-розовую посудину с претензией на стиль, в которой булькают печеные бобы.

Адам пожимает плечами.

– Да. Наверное, слишком тяжелая, чтобы тащить обратно в Польшу.

Сажусь за стол, пока Адам раскладывает по тарелкам еду. По телевизору репортер «Скай ньюз» в кожаной куртке стоит у болота и повествует о «полемике», возникшей после того, как водохранилище предложили осушить для поисков Алфи, а экологи выступили против, так как решение угрожает миграции птиц.