В конце рабочей недели он зашел в кабинет редактора и начал разговор, к которому тщательно готовился дома: репетировал, проигрывал варианты.

– Мистер Макфи, я люблю одну девушку и хочу на ней жениться. Конечно, я понимаю, что мне следовало бы дождаться совершеннолетия, но я хотел бы знать, сэр, может статься, мы и через десять лет не в силах будем себе это позволить («А через десять лет мне стукнет целых двадцать девять», – мысленно ужаснулся он), поэтому, если бы вы, сэр, смогли дать гарантию, что мое жалованье соразмерно с моими способностями… моим способностям…

Окончательно запутавшись в падежах, он замолчал, ожидая, что мистер Макфи тут же придет на выручку, пообещав прибавку.

– Ай да мальчик! – насмешливо воскликнул редактор, вынимая изо рта трубку и поднимая глаза к потолку. – А знаешь ли ты, – он внезапно перевел на Адама пронзительный взгляд голубых глаз, – знаешь ли ты, в каком возрасте женился я? В тридцать четыре года! Так что потерпи, присмотрись как следует к девушкам, надо сделать достойный выбор, у меня вот получилось.

– Лучшей девушки я не найду, сэр, даже если буду выбирать до ста лет, – сказал Адам.

– Ишь ты! Но время сейчас тяжелое, большой прибавки не обещаю. А что потом – поживем – увидим. Работай на полную катушку, копи денежки, а там, глядишь, и свою газету заведешь. – Для большего впечатления он потыкал в Адама трубкой. – Ты же писатель от Бога, и на тебе – жениться собрался, детьми обзаводиться. Ты же еще молодой совсем. Сейчас я тебе ничего не обещаю, через годик приходи – посмотрим.

Он сунул трубку в рот и затянулся, показывая, что больше говорить не о чем.

Адам хорошо знал, что с шотландцами спорить бесполезно. В скверном настроении он вышел из редакции и пошел по набережной. В порту кипела обычная работа, и впервые за все время Адам посмотрел на нее, как на зло: ведь все, что делается в этом некогда крупном речном порту, портит реку, которой от роду целая вечность. Порт пачкает, мутит ее воды, губит берега. В воде плавают бумага и апельсиновая кожура; грохот лебедок и железнодорожных составов заглушает изредка долетающие из соседней рощи птичьи голоса; голубое небо задымлено.

Потерпи! Приходи через годик! Он что, идиот, думает, что можно терпеть пятнадцать лет, или он предполагает, что все это время я буду утешаться с кем-нибудь вроде Минны?

Так, во власти горьких мыслей, он добрался почтовым дилижансом до дома.

Дома Эстер засуетилась, принесла чай, горячие лепешки и, подавая сыну чашку или тарелку с едой, пыталась по глазам определить, что тревожит его, в чем причина сумеречного настроения. Но Адам не собирался открываться ей.

Дели поняла: что-то случилось, и когда Адам закончил рассказывать матери новости, предложила вытащить на воду лодку.

– Зачем? – мрачно спросил Адам.

Дели покраснела и удивленно посмотрела на брата.

– Он устал, Филадельфия, ему не до рыбалки, ведь он так долго ехал по реке, там столько поворотов, у меня от них просто голова кружится. Я уверена…

– Я приехал дилижансом, мама.

– Ну все равно. Пойди лучше покатайся на лошади, хоть аппетит нагуляешь к чаю. Я приготовила твои любимые пампушки с патокой, – торжественно произнесла она.

Мальчишески пухлые губы Адама цинично скривились.

– Удивительно, как женщины не хотят, чтобы мужчина взрослел, – сказал он, глядя на каминную решетку. – Вам двоим это всегда удавалось. Как только я появлялся дома, вы сразу начинали обращаться со мной как со школьником. Мне беспрестанно навязывали то еду, то активный отдых. Набить брюшко да порезвиться всласть – чего ему еще желать?

Дели стиснула зубы и стала смотреть на свои руки.