Дели аккуратно опустила крышку фортепьяно и сказала, что, пожалуй, ляжет сегодня пораньше.

– Хорошо, а пока не легла, свари-ка всем по чашечке какао… А ты, Адам, надеюсь, завтра встанешь с той ноги, с какой надо, – сердито добавила Эстер.

Войдя в комнату, Дели, не зажигая свечи и не раздеваясь, присела на край кровати и стала смотреть в окно на причудливую игру света и тени в темном саду. Это последний лунный месяц перед Рождеством; скоро ей исполнится семнадцать. Как странно смотрел на нее в гостиной Адам: цинично, почти зло, и вместе с тем умоляюще, словно хотел, чтобы она что-то поняла. Выйти к нему сегодня ночью? Он, похоже, избегает ее. Нет. Спать, утром увидятся.

Она расстегнула воротник и уже собиралась стянуть платье через голову, как откуда-то издалека донесся крик кукабарры. Крик повторялся с одинаковыми паузами, словно работал хорошо отлаженный механизм.

Она подошла к окну и прислушалась, как прислушиваются к размеренному бою часов или монотонному звуку падающих из крана капель.

Ночь манила к себе, в высохшей траве сверчки исполняли свою завораживающую нескончаемую песню. Медленно, почти против воли, она перелезла через подоконник.

Цветы питтоспорума, остро пахнущие апельсином, уже облетели, но в воздухе была разлита сладостная свежесть напоенных росой трав. Едва Дели отделилась от стены дома, в лицо ей глянула яркая полная луна. Белые облака, крапчатые и рыхлые, как свернувшееся молоко, не затеняли ее света, проплывая мимо в северо-западном направлении, создавали вокруг ее растущего диска янтарный ореол.

Дели обогнула заросшую жасмином веранду, и перед ней неожиданно возникла темная фигура. Адам. Он увлек ее за собой в жасминовую тень и стал целовать, жарко, неистово. Ошеломленная, она вцепилась ему в рубашку, услышала под тонкой тканью бешеный стук его сердца.

– Я… я совсем не думала, что ты ждешь. Ты был какой-то странный, злой.

– Да? Я тебя целый месяц не видел, так мучился, когда ты в прошлый раз в церковь не приехала.

– Я ничего не могла сделать, милый. Было так сыро. Но сегодня днем…

– Молчи! – резко оборвал он и, притянув к себе ее руку, повлек за собой, прочь из сада, вниз, к реке, которая поблескивала среди серебристых деревьев.

Когда, остановившись, он взглянул на Дели, в его измученных глазах зияла черная пустота.

– В такую ночь все голоса должны молчать, звучать дано лишь Шелли:

– И от возвышенного – к патетическому – Адаму Джемиесону:

– Адам, как красиво.

– Это потому, что ты красивая.

Он нагнулся и поцеловал ее в ухо. От обжигающего дыхания по спине пробежала дрожь, прекрасное и пугающее ощущение. Ей почудилось, что рядом с ней кто-то незнакомый, совсем чужой, и она испуганно обернулась, чтобы удостовериться: Адам тут, никакой подмены нет. Он снова посмотрел на нее: на губах – незнакомая улыбка, глаза полузакрыты – и, обняв, повел вдоль берега к сосновой роще, где искусно переплелись свет и тени, туда, где в памятную для нее ночь два года назад она гналась за птицей.

В тени дерева он тяжело навалился на нее, прижал спиной к стволу. Его глаза метались по ее лицу; в проникшем сквозь ветви лунном свете ее широко открытые глаза и бледная кожа были хорошо видны.

– Дельфина, ты тогда правду говорила? Что хочешь стать моей вся, без остатка? – Голос его, слегка охрипший, дрожал.

– Да, да, конечно.

«Конечно», – откликнулась душа; «нет», – напряглось, инстинктивно отпрянуло тело. Перед глазами возник вселивший в нее ужас тип, которого она встретила недалеко от Кэмпаспа: он обнимал дерево и, похотливо ухмыляясь, манил ее к себе.

Губы Адама сошлись с ее губами, рука скользнула в расстегнутый ворот платья, нащупала маленькую острую грудь.