– Вот как, – проговорил Бамберг. – Ну, – с теплой улыбкой продолжил он, – все не так уж плохо, правда. Желание навязчивое, да, но не смертельное, согласитесь.

Джиллер беспомощно пробормотал:

– А когда я забираюсь наверх… – Тут он жалобно сглотнул, но темные глаза нехорошо вспыхнули. – Доктор, стоит мне оказаться наверху – ну, в офисном здании или там на моем самолете, – как я сразу испытываю другое навязчивое желание.

– Какое же?

– Я… – Джиллера передернуло. – Мне невыносимо хочется толкаться. Подталкивать.

– Толкать… людей?

– Да. К окнам. Чтобы выбросить.

И Джиллер показал, как и куда выбросить.

– Что мне делать, доктор? Я боюсь. А вдруг кого-нибудь убью? Человечка какого-то мелкого я как-то толкнул. А однажды – девушку. Она стояла впереди меня на эскалаторе. А я ее… пихнул в спину. Она упала и поранилась.

– Вот как, – покивал Бамберг.

Наверняка подавленная агрессия, подумал он. Причем на сексуальной почве. Обычный случай.

И он потянулся к лампе.

Из задней части аппарата выпала чешуйка синей эмали. Машина крепко прижала ее к неровной бетонной поверхности и продолжила движение. Сосредоточенно взбираясь наверх, она с вертикальной бетонной переползла на вертикальную стальную поверхность – окно. Она добралась до окна. Тут она замерла и выбросила наружу микроскопический лоскуток ткани. Очень аккуратно она затолкала материю за стальную оконную раму.

В холодной вечерней темноте аппарат оставался практически невидим. Внизу гудели завязавшиеся в вечную пробку автомобили, отсвет фар скользнул по полированному корпусу – и потух. Машина снова принялась за работу.

Она выпустила пластиковую ложконожку – и оконное стекло мгновенно сгорело. В темных недрах квартиры ничего не шевельнулось – ее обитатели отсутствовали. Блестящий гладкий корпус покрылся копотью. Аппарат перелез через стальную раму и поднял антенну – прислушивался и присматривался.

А пока прислушивался, надавил со строго определенной силой (двести фунтов) на стальную оконную раму. Та послушно прогнулась. Удовлетворенная результатом, машина спустилась по стене на весьма мягкий ковер. И там приступила к выполнению второй части задания.

Рядом с торшером она выложила на деревянный пол ровно один человеческий волос – с фолликулой и крохотным кусочком кожи. Недалеко от пианино с церемонной точностью она расположила две крупинки табака. Потом подождала десять секунд – ровно столько, чтобы перемотать на нужное место магнитную ленту, – и вдруг произнесла:

– Экхем! Черт подери!..

Как ни странно, голос был мужской и хрипловатый.

Машина проследовала к запертой двери в гардеробную. Забравшись вверх по деревянной поверхности, аппарат долез до замка, засунул в него тончайший усик и нежно отщелкнул его. За вешалками со смирно висевшими пальто обнаружилась кучка батареек и проводков – автоматическая камера. Машина тщательно уничтожила пленку – это было жизненно важно, а потом, выпячиваясь из шкафа, уронила капельку крови на мешанину перекрученной проводки и битого стекла – расколоченный объектив. Кровь – тоже жизненно важно, даже важнее, чем пленка.

А потом она состредоточенно выдавила на грязном ковролине внутри шкафа отпечаток каблука – и за этим занятием ее застал резкий звук. Звук доносился из коридора. Машина прекратила всякую активность и замерла в неподвижности. Через мгновение низенький человек средних лет вошел в квартиру. С руки у него свисал плащ, в руке покачивался чемоданчик.