— Между прочим, я склонен согласиться с тобой.

 Потрясенная этим неожиданным заявлением после только что представленных и, казалось бы, неопровержимых доказательств виновности Ричарда, Августа упала в кресло.

 — Вы готовы со мной согласиться? Вы не верите, что этот дневник принадлежал Ричарду? Кстати, он и не мог ему принадлежать, милорд! Это же не его почерк! Клянусь!

 — Почерк еще ничего не доказывает. Умный человек почти наверняка должен был выработать особый почерк, если хотел вести столь опасный дневник.

 — Но, Гарри…

 — На самом деле, — мягко прервал ее Гарри, — есть иные причины, согласно которым весьма трудно и даже невозможно поверить в то, что твой брат мог оказаться тем самым Пауком.

 Августа неуверенно улыбнулась, чувствуя огромное облегчение:

 — Господи, как я рада, милорд! Благодарю вас, ибо вы поверили в его честность. Не могу выразить, как много это для меня значит! Я никогда не забуду вашей доброты. О да, вы навеки заслужили мою признательность!

 Гарри некоторое время молча смотрел на нее, с рассеянным видом барабаня пальцами по кожаному переплету.

 — Мне, конечно, очень приятны ваши заверения, мадам. — Он положил дневник в ящик своего стола и запер замок.

 — Но это правда, Гарри! — Августа улыбалась уже во весь рот. Потом слегка прокашлялась. — У вас были ужасные доказательства — стихи и этот дневник; кроме того, вам вообще свойственно больше доверять логике, чем слепой вере, и у меня есть к вам один вопрос…

 — Какой же?

 — Могу я просить вас ответить откровенно: почему вы готовы поверить, что не Ричард был этим Пауком? — Она с огромным нетерпением ждала, в глубине души надеясь, что Гарри скажет: «Только из-за любви к тебе, дорогая!»

 — Но ответ очевиден, Августа.

 — Вот как, милорд?

 — Я уже прожил какое-то время в обществе яркой представительницы семейства нортамберлендских Баллинджеров и успел неплохо узнать привычки и особенности членов этого семейства. А поскольку я убежден, что все нортамберлендские Баллинджеры обладают определенным сходством характера… — Он умолк и пожал плечами.

 Августа почувствовала неладное:

 — Ну, Гарри? Прошу вас, продолжайте же!

 — Позвольте мне быть откровенным, мадам. Ни у одного из нортамберлендских Баллинджеров никогда не было ни малейших способностей для того, чтобы стать таким шпионом, которому удавалось много лет избегать любых ловушек и так и не дать нам возможности установить, кто же он был на самом деле.

 — Способностей? Что вы хотите этим сказать, Гарри?

 — Я хочу сказать, что обыкновенный нортамберлендский Баллинджер, каковым являлся ваш брат, как ни посмотри, был слишком эмоционален и храбр, совершенно непредсказуем и, увы, дьявольски самонадеян и глуп, чтобы стать хотя бы сносным шпионом, не говоря уж о Пауке.

 — Ах так?! — Августа захлопала глазами, осмысливая столь неожиданный ответ. Потом, осознав всю тяжесть нанесенного оскорбления, она взвилась, точно язычок пламени. — Да как вы смеете говорить такие вещи! Как вы смеете? Сейчас же извинитесь, сэр!

 — Не смешите меня. Кто же извиняется за правду?

 Августа в бешенстве смотрела на него.

 — В таком случае вы не оставляете мне выбора, милорд.