Дверь отворилась прежде, чем я постучал. Будто бы Васильич сидел и ждал все это время возле входа. Он вопросительно поглядел на меня, а я улыбнулся и кивнул:

— Здесь. В машине.

— Погоди, я хоть соберусь немного. Вот, дурак старый, все утро ходил, а так и не побрился. Марфа, где рубашка? Сейчас, Матвей, сейчас!

Я дождался, пока сосед соберется и даже брызнется какой-то резкой и вонючей туалетной водой, а затем пошел за Рехоном. Тот сидел все в той же позе, будто пытаясь демонстративно показать, что за все время он даже не двинулся. А мой взгляд как-то сам собой упал на приоткрытый саквояж.

— Пойдем?

— Пойдем.

Я не знаю, на что это походило. На филиал передачи «Жди меня» на выезде? Может быть.

Лично я себя чувствовал крайне неловко. Впрочем, не так сильно, как Васильич. Тот стоял, чуть раскачиваясь взад-вперед и все время потирая ладони о штаны. Парадная светлая рубашка с короткими рукавами вообще не сочеталась с затертыми «деловыми» брюками черного цвета. Но, по всей видимости, это была самая лучшая одежда у соседа.

Правда, до этого ли сейчас? Едва увидев Рехона, он всплеснул руками, выдавив из себя короткое: «Сын». И голос тут же предательски дал петуха. Да и сам Васильич, сначала подавшийся вперед, внезапно остановился.

— Отец, — ответил Рехон, направившись к соседу. — Когда я видел тебя в последний раз, то запомнил совсем другим. Однако не было ни дня после смерти матери и повторного изгнания из Фекоя, чтобы я не думал о тебе.

Изнаночник шел как-то пружиня, словно заводная игрушка. Однако вместе с тем необычайно быстро. Я, шагающий следом, совсем не поспевал за ним.

— Каждый раз, ложась спать и закрывая глаза, я мечтал о дне, когда найду тебя… и отомщу!

Вот теперь мне стало совсем не по себе. Потому что Рехон проворно распахнул свитер и вытащил что-то из-за пояса. Почему что-то? У него было единственное оружие, которое проклятый взял с собой в этот мир — нож.

Я не стал бросаться вперед. Все равно бы не успел. Потому лишь смотрел на Рехона, методично наносящего удары в область живота. И Васильича, обескураженно глядящего не на сына — на меня. И нечто мерзкое, темное, разливалось в мое чреве.

А ведь леший говорил. Проклятый остается проклятым. Скугга не просто так раздает свои черные метки. Она видит человека насквозь. Накладывает епитимью твердой рукой. Но для некоторых возможно прощение, как в случае с Лео, а на ком-то всегда будет висеть клеймо. Жаль, что теперь ничего уже не вернуть.

— Что⁈ — заревел раненым волком Рехон, оказываясь на земле.

Ну вот, еще и новую дорогую одежду испачкал. Не знаю, отстирается теперь трава или нет. Я подошел к разбитому на осколки соседу. Живому и здоровому, но окончательно раздавленному произошедшим.

— Печать на крови, — объяснил я лежащему кощею. — Ты, видимо, так торопился убить своего отца, что не заметил ее. Я не большой специалист, делал печать на основе Мышеловки. Но вроде получилось, как рука?

Рехон раздраженно поглядел на выпавший нож. А потом медленно поднялся на ноги. Я чувствовал хист, который бурлит в нем, готовясь выплеснуться. И ощущал себя крохотным созданием, попавшим в эпицентр стихии.

— Ты не можешь причинить мне вред. Вспомни договор.

— Не могу, — признал мою правоту Рехон. — Вот только это ничего не решит. Рано или поздно, я доберусь до него. И до всего, что ему дорого. Я убью сначала его женщину, друзей, а потом и его самого.

— Но почему⁈ Ведь он единственный близкий, кто у тебя остался?

— Близкий⁈ — казалось, сам вопрос невероятно возмутил Рехона. — Из-за него меня изгнали из Фекоя. Потому что я такой же, как и он, правец. А непохожих на тебя не любят.