– Я никому не доверяю. И мне тоже не доверяют. Но я не могу никого винить. Они меня не понимают… а я не могу ничего объяснить, иначе станет лишь хуже и мне совсем перестанут верить. Пусть лучше не любят меня, чем отвергают.

Ей не нужно было объяснять все это Хёду. Она говорила ему обо всем, а он в ответ тоже обнажал перед ней душу, до отказа заполняя те отрывки пространства и времени, что им выпадало провести вместе.

Гисле были известны все слабости и промахи Арвина. Она знала о его испытаниях и уловках, о том, как он обучал и воспитывал Хёда, веря в то, что однажды слепой бог принесет покаяние и снова воскреснет.

Боюсь, что его разочарованию не будет предела, если я так и останусь обычным человеком, которого отличают лишь острый слух, тонкий нюх да твердая рука, сказал как‐то вечером Хёд.

– Кем же он тебя видит?

Он видит меня героем.

– Какого рода героем?

Он убежден, что однажды я стану верховным хранителем.

– А ты сам этого хочешь?

Раньше я думал, что хочу. У меня не было собственных устремлений. Я был рад тому, что Арвин четко видел будущее, ожидавшее нас обоих.

– А теперь?

Теперь… у меня появились собственные мечты.

– Расскажи мне о них.

Я мечтаю снять заклятие. Мечтаю быть с тобой.

– Разве это когда‐нибудь случится? Разве я когда‐нибудь увижу тебя? Я ничего не знаю о рунах. Но говорю с тобой с помощью руны, начертанной у меня на ладони. Порой мне кажется, что я не в себе. Я правда не в себе, Хёд? Я слышу голоса. Слышу твой голос. Но я не знаю, настоящий ли ты. Или тебя создало мое воображение?

Он рассмеялся, хотя она говорила почти всерьез.

Это случится очень скоро.

– Насколько скоро? – спросила она, боясь заразиться радостным волнением, которым лучились его слова.

– Я приду на королевский турнир. Приду на Храмовую гору.

* * *

Гисла высматривала его весь день. Он говорил, что будет на площади, когда двери храма распахнутся перед народом Сейлока в третий день турнира, но, когда Гислу, Элейн, Башти, Далис и Юлию вывели на помост перед храмом, она увидела лишь бескрайнее море людей, пытавшихся подойти ближе, удостоиться встречи с хранителями и взглянуть на дочерей.

Помост установили между колоннами, слева от тяжелых дверей храма. Заплетенные в косы волосы дочерей были украшены лентами и уложены венцом на макушке. Каждой девушке сшили новое платье цвета ее клана. Принцесса Альба в желтом платье, представлявшем Адьяр, ненадолго присоединилась к сестрам.

У рыжеволосой Элейн из Эббы платье было оранжевым. В своем огненном наряде она казалась высоким, тонким языком пламени. Юлия осталась недовольна своим коричневым – оттенка Йорана – платьем, хотя его материал и перекликался с ее шоколадного цвета глазами, подчеркивал пышность ее волос и кремовую белизну кожи, оттенял темно-алые губы.

– Коричневый – цвет земли, глубокий, теплый, богатый. Ты словно богиня урожая, – убеждала ее Элейн, всегда умевшая подобрать верные слова.

И она была права. Юлии исполнилось пятнадцать, и она в одночасье похорошела, хотя казалось, что она стесняется собственной красоты и даже сожалеет о ней.

Все они чуть сожалели и сильно тревожились. Теперь на них смотрели иначе, и в храме вновь росло напряжение. Гисле исполнилось восемнадцать, Элейн шестнадцать, а Башти тринадцать. Лишь Далис и Альба все еще казались детьми, но Альба, которой не было и десяти, сильно вытянулась и на целую голову обогнала крошку Далис, хотя та и была ее старше на целый год.