– Отлично сработано! – похвалила Шэннон. – Так, значит, мои детские планы тебя заинтересовали? А я думала, ты собрался заключить союз с моим отцом. Ты бы мог, скажем, сообщить ему о моих подрывных действиях и выгадать на этом.

– Предположим, я намерен вести двойную игру. Точно так же, как ты:

Мощные фары вездехода выхватили из тьмы отрезок пути, проходивший по кромке еще одного кратера, не такого глубокого. Потом они въехали в коридор между деревьями и обледенелым кустарником, что украшал каменные уступы, сверкая, точно сахарный. Виктор прибавил газу, обуздал небольшую лавину и направился на просвет, туда, где северовосточные ветры почти что счистили снег со склона. Ночь была тихая. Специальные приспособления раздвигали густую растительность, и вездеход неуклонно полз вверх.

– Отец думает, что держит мой ум под контролем, – сообщила Шэннон. – Он уверен в моей преданности. У него есть… специальная техника, чтобы навсегда привязать к себе людей.

– Но на тебя она не действует?

– Действует – вблизи. Тогда я, как все остальные, попадаю под его чары… И еще в некоторые моменты могу ему принадлежать. Например, когда чувствую свое одиночество, боюсь самой себя и остальных, мечтаю скорее покончить со всем… и меня захватывает его видение Абсолюта, кажется, что папа избрал единственно верный путь… Но временами он отпускает вожжи. Быть может, отвлекается на другие вещи, на другие низшие умы, которые боготворят папу и вращаются по его орбите… Я помню, как он меня привязывал. Точно пламя опалило позвоночник, все чувства взорвались, и мое сопротивление было сожжено дотла. Он хотел привязать меня навечно. Но не привязал… во всяком случае, не полностью. Думаю, папа проявил слабость, потому что я его дочь и у него не хватило духу растоптать мою индивидуальность. Я очень долго вспоминала. И наконец убедилась, что мой внутренний мир умер вместе с искренней дочерней любовью. Теперь я люблю его… уже не как отца. А как только становлюсь сама собой – понимаю, что он со мной сделал, и ненавижу.

Его внезапный порыв одобрения, понимания искренне изумил Шэннон.

– Ненависть, – глухо произнес он, – твоя панацея, И моя. Но, в отличие от тебя, я ненавидел всегда.

Стараясь казаться спокойной, она принялась медленно, палец за пальцем, стягивать лыжные перчатки. Потом аккуратно свернула их и засунула в карман куртки.

– Тебя он тоже попытается привязать. Иначе он не допускает до себя оперантов.

Виктор засмеялся отрывистым лающим смехом. – Ya pas de danger!..  Или, как там у вас, у ирландцев – хрен ему в глотку! Погляжу я, как он раскроит мне череп!

– Он не раскроит. Это совсем даже не в его стиле. Он заставляет себя любить. А к тем, кто не поддается, применяет гипноз для ослабления психической защиты, а после совращает их. Если человек догадывается о том, чему подвергается, папа его убивает. Он уже убил около двухсот естественных оперантов и привязал сорок шесть. А подручных он подбирает в основном из преступного мира – мошенников, рэкетиров, киллеров. Их легко узнать по ментальному почерку. Сами они чаще всего знают о своих способностях, а он, совращая их, показывает, кем они могут стать с его помощью. Это грандиозно. Вот почему мы готовы для него на все, на любое зверство. Человек, убивший русского президента и великого муфтия Средней Азии, был одним из его ставленников. Папа намеренно разжигает войну, и ему для этих целей нужны глобальные подонки, а не просто кучки тупоголовых фанатиков.

– Да, в уме ему не откажешь, – признал Виктор, вцепившись в руль, чтобы обогнуть еще одну лощину, наполненную рыхлым снегом.