Дано: на поле вокруг «Веги» всегда дежурят несколько охранников. Они увидят любого, кто попытается что-то пронести на «Олимпию», и вскоре последуют вопросы.

Дано: после ухода колониальной армии все скафандры были возвращены владельцам. Один из запасных скафандров Лоррейн пригодился бы Фрэзеру пути от городского входного люка до корабля. Но ему никак не успеть добежать до «Олимпии» до того, как часовой заметит его и застрелит.

Дано: Лоррейн, может и удастся набрать несколько человек, готовых умереть при нападении на охранников, пока Фрэзер воспользуется суматохой и ускользнет. Но вытянуть их на разговор, преодолеть их предубеждение против нее, согласовать их действия — все это может занять много циклов. За это время Свейн способен обездвижить «Олимпию», если кто-нибудь из коллаборационистов напомнит ему об ее потенциале. Кроме того, Лоррейн просто никто не верил. Вне своей квартиры она едва ли бывала одна (суть ее работы делала это неизбежным) и за ней неусыпно наблюдали. Если она начнет принимать посетителей здесь — это вскоре будет замечено и расследовано. И в любом случае, проблема запасов, таким образом, останется нерешенной.

Я позволил застать себя врасплох. Мне следовало подумать об этом прежде, чем ввязываться в дело. С тем же успехом «Олимпия» могла быть на орбите вокруг Альфы Центавра.

Нет, погоди. Что ты делаешь, если проблема кажется неразрешимой? Ты возвращаешься и смотришь на нее под другим углом. Нужен другой подход.

Я слишком напряжен. Ладно, внесу в проект одну из этих таблеток.

Он проглотил хладнокровие и решимость, растянулся на кровати и дал волю аналитическому мышлению. Постепенно перед ним стал вырисовываться ответ.

Вошла Лоррейн. Фрэзер сел, она заперла дверь.

— Привет, — сказала она, — ну, как ты тут?

Ее голос звучал глухо, под глазами залегли круги. Хотя двигалась она грациозно. Он заметил, какая у нее необычная внешность, и подумал, насколько ее очарование отличается от всего, что принято считать привлекательным.

— Кажется, я нашел ответ, — сказал он.

— Правда? — усталость ее исчезла, как утреннее солнце сжигает туман над морем. Она одним прыжком оказалась у кровати и схватила его за плечи.

— Я знала, ты сможешь!

— Ну, вот, давай это обсудим и поищем слабые звенья в нашей схеме. — Бее же он чувствовал, что взволнован. Даже если это было чисто химическое ощущение, оно, тем не менее, сказывалось на нем вполне реально.

— Конечно. Но ты бы не говорил «кажется», если бы не был точно уверен. — Она закружилась по комнате.

— О-о-о!

— Боже милостивый, Лори, ты ведешь себя, как… — почему-то он споткнулся на окончании фразы… «как моя дочь», — как ребенок, которого отпустили с уроков.

— А я так себя и чувствую. Если вдали забрезжил выход из всего этого ужаса, почему бы и нет? Слушай, у меня есть бутылка виски. Я берегла ее на особо торжественный случай. Что, если мы ее сейчас откроем?

— Мне не нравится вкус алкоголя. Я часто сожалел об этом, но что делать? — у каждого свои привычки. Но, конечно, тебе не стоит отказываться… Только, видишь ли, сначала мы должны серьезно все обсудить.

— Угу. — Она посерьезнела, хотя голос ее продолжал вибрировать. — Я начну готовить обед кое с чем, прибереженным ради такого случая; а пока он готовится, мы можем поговорить. — Она немного покраснела. — И еще я хотела бы переодеться.

— Конечно. — Он ушел в ванную и оставался там, пока она его не позвала. Узкое черное платье с единственной бронзовой брошью, — стилизованной кометой, — придавало ей странный налет нереальности.