Последнее было неправдой. Арина говорила с бабушкой равнодушно-вежливо, как говорят с чужими людьми, когда не хотят показать, что обижены. И приехать не обещала. Попросила поцеловать за неё деда и попрощалась.

Из дневника Арины

«Если мою пенсию по инвалидности третьей группы умножить на двенадцать месяцев, получится почти столько, сколько стоит год учёбы на отделении народных промыслов в Православном Свято-Тихоновском университете, а всего учиться нужно четыре года. Учиться и работать не получится, а чтобы собрать двести сорок тысяч, мне понадобятся четыре года.

Я решила экономить на еде, ведь больше экономить не на чем: я нигде не бываю, в посёлке нет театра, вместо кинотеатра клуб, а в нём собирается такая публика – хоть святых выноси! Сначала всё время хотелось есть, но я привыкла, и стало вроде как нормально. А потом началось что-то странное: я вообще не могла есть, и не хотела, и даже запах еды был неприятен.

Врач из Чёрного Дора на моё честное признание, что я три месяца почти ничего не ем, сказал, что у меня атипичная анорексия: тридцатьвосемь килограммов при росте сто шестьдесят шесть сантиметров. Еще два килограмма – и слово «анорексия» можно заменить словом «дистрофия».

У меня открылись глаза, когда я узнала, как сильно успела себе навредить. Из-за того, что я долго ограничивала себя в еде, организм сжигал мышцы, отнимая энергию у иммунной системы и жизненно важных органов. Электрокардиограмма показала нарушение сердечного ритма – типичный спутник ограничения питания. До этого мне таких исследований никто не назначал. Исследование плотности костной ткани показало начало остеопороза. Раньше плотность костной ткани мне тоже не проверяли.

Чтобы обмануть мой «неправильный» мозг, врач велел есть три раза в день микроскопическими порциями, постепенно их увеличивая. Две ложки супа. Полсырника. Пол-яблока. Дольку шоколада. Пять изюмин.

До чего мучительно! Чувства голода нет. От запаха еды тошнит. Супа съедала по одной ложке, больше не могла»

«Анорексия прошла. Только я теперь начеку. Три дня не голодная, не ела и не хочу? Полшоколадки надо съесть обязательно.

Другая моя победа – я перестала верить галлюцинациям. При биполярке второго типа они бывают крайне редко. И всё же бывают. О глюках я до сих пор знала только в теории, а вчера наступила «практика», и я дико перепугалась. Но при этом отлично понимала, что "декорации" месту не соответствуют, и всё, что я вижу и слышу, не является реальностью. Перетерпела. Убедила себя, что в квартире нет никого, кроме меня, и быть не может: дверь по прозвищу зверь заперта на все три замка, окна зарешечены, и кроме беспризорного кота никто в гости не придёт. Да и кот не придёт, потому что боится даже впрыгнуть на подоконник».

«А ещё меня пугают звонки. Кто-то регулярно мне звонит, номер не определяется. Он звонит и дышит в трубку. Или она. Нет, всё-таки он, я это чувствую. Если задаю вопросы – вешает трубку. В прошлый четверг я сказала, что если нечего сказать, то нет никакого смысла звонить. Что пора уже назвать своё имя. Ответом был вздох, длинный и тоскливый. И вот уже неделя, как прекратились звонки. Без них мне совсем одиноко, я привыкла к чьему-то молчанию, ведь бывает так, что не надо ни о чём говорить, а просто помолчать вдвоём».

◊ ◊ ◊

От новых препаратов наступила стойкая ремиссия, которую Арина приняла за выздоровление. Рукавишин не стал уверять её в обратном, о побочных эффектах новых препаратов тоже не рассказал, всему своё время, а пока – пусть девчонка побудет счастливой.