– Значит, тут ты работаешь? – спросила она.

Он обошел стол и забрал ее плащ, необходимость в котором мгновенно отпала. Пока Флавия оглядывала кабинет, Брунетти повесил плащ на вешалку за дверью. Плащ был снаружи мокрый, как и волосы Флавии.

– У тебя что, зонтика нет? – спросил он.

Она бессознательно провела рукой по волосам и с удивлением посмотрела на сырую ладонь.

– Нет. Когда я выходила, дождя не было.

– Во сколько это было? – спросил он, подходя к ней.

– После обеда. Кажется, после двух. – Ее ответ был неточным, скорее всего она и правда не помнила.

Он подтащил второй стул к тому, который стоял перед его столом, и подождал, пока она сядет, прежде чем сесть напротив нее. Хотя Брунетти видел ее лишь несколько часов назад, он был поражен переменой в ее внешности. Этим утром она казалась спокойной и расслабленной, готовой по‑итальянски солидаризироваться с ним в его доводах. Но теперь она была напряжена, о чем свидетельствовали морщинки вокруг ее рта, которых утром там точно не наблюдалось.

– Как там Бретт? – спросил он.

Она вздохнула, небрежным жестом пытаясь отмахнуться от вопроса.

– С ней сейчас разговаривать – все равно что с одним из моих детей. Она со всем соглашается, кивает, а потом делает то, что ей хочется.

– И что это в данном случае? – спросил Брунетти.

– Оставаться здесь и не ехать со мной ни в какой Милан.

– Когда ты уезжаешь?

– Завтра. Есть вечерний рейс, прибывающий туда в девять. У меня будет время, чтобы привести в жилой вид квартиру, а потом утром съездить в аэропорт еще раз и забрать детей.

– А она объясняет, почему не хочет ехать?

Флавия пожала плечами, как будто объяснения Бретт и реальность – совершенно разные вещи.

– Она говорит, что не позволит вытравить себя из собственного дома, что не побежит прятаться у меня.

– Это настоящая причина?

– Кто ее знает, что у нее за причина? – сказала она почти сердито. – Для Бретт достаточно хотеть или не хотеть. Ей не нужны доводы или оправдания. Она просто делает, и все.

Брунетти подумалось, что лишь человек с такой же силой воли может находить это качество таким возмутительным.

Хотя его подмывало спросить Флавию, зачем она пришла его повидать, он задал такой вопрос:

– Есть ли способ убедить ее поехать с тобой?

– Ясно, что ты ее плохо знаешь, – сухо сказала Флавия, но потом улыбнулась. – Думаю, что нет. Может, помогло бы, если б ей кто‑нибудь велел не ехать, тогда она, вероятно, поехала бы назло. – Она покачала головой и повторила: – Ну точно как мои дети.

– Хочешь, чтобы я с ней поговорил? – спросил Брунетти.

– Думаешь, будет какая‑то польза?

Теперь настала его очередь пожать плечами.

– Не знаю. Со своими детьми я не слишком хорошо справляюсь.

Она удивленно подняла глаза.

– А я не знала, что у тебя есть дети.

– Довольно естественно для человека моего возраста, не так ли?

– Да, наверно, – ответила она и подумала, прежде чем выдать следующее замечание: – Это потому, что я тебя знаю как полицейского, как будто ты не настоящий человек. – Прежде чем он успел что‑то сказать, она добавила: – Ну да, понимаю, и ты меня знаешь как певицу.

– Разве знаю?

– Ты о чем? Мы же встретились, когда я пела.

– Да, но спектакль тогда уже кончился.