А еще я знаю, что скоро умру.

Очень трудно все это знать. Очень трудно быть пророком, которому выпала доля предсказать Апокалипсис вдобавок к своей собственной смерти.

Полицейский хватает меня за руку и что‑то сердито бормочет. Но я его не слушаю. Я слушаю то, что не слышит и никогда не услышит он, — далекий рев всесокрушающей волны, беспощадной и всемогущей. Скоро, очень скоро эта волна захлестнет весь мир. И ничто уже не сможет остановить ее.

Свободной рукой я вытаскиваю из кармана пистолет и, стиснув его прохладную рукоять, сую ствол под нос внезапно побледневшему стражу порядка. А потом размахиваюсь и швыряю никчемную бесполезную железку прямо в стеклянную витрину ближайшего магазина.

Звон разбитого стекла. Потрясенные лица прохожих. Смущенные улыбки и жесты усомнившихся в моем здравом уме людей.

Дураки, разве же это безумие? Настоящее безумие наступит через двенадцать минут. Хотел бы я услышать, что вы тогда скажете… Жаль, что этого мне не дано.

Опомнившийся полицейский хватает меня за ворот, толкает на землю. Я не хочу на землю. Оттуда я не смогу увидеть…

Я выворачиваюсь и бью его по лицу с такой силой, что полицейский падает.

А потом я получаю ответный удар. И в свою очередь отлетаю назад…

Боль в ободранных костяшках пальцев. Шатающийся зуб. Кровь, капающая на тротуар из разбитого носа. Чьи‑то руки, хватающие меня сзади… Это нечестно, нападать вот так, сзади. Но кто говорил, что этот мир честен?

Двое полицейских вталкивают меня в машину. Приковывают наручниками к какой‑то скобе. Садятся по бокам. На лице того, что садится справа, я вижу многочисленные следы своих стараний: разбитые губы, длинная ссадина на скуле, заплывающий синевой глаз. Полицейский смотрит на меня, и по его глазам я вижу, что он меня ненавидит.

Я начинаю смеяться.

Человек… он еще не знает, что для ненависти уже не осталось времени.

Третий полицейский садится за руль. Коротко взвизгнув сиреной, машина срывается с места. Мы едем по улице, послушно притормаживая на светофорах, поворачивая и пропуская торопливо перебегающих дорогу пешеходов. Мимо мелькают дома. Богатые дома, высокие дома, красивые дома… Никому не нужный хлам.

Человек, ты не то строил. Ты должен был строить не дома, не эти бесполезные каменные коробки. Ты должен был строить свою судьбу. Было время, тебе внятно об этом сказали. Но ты не внял. И теперь ее выстроят за тебя.

Широкой серо‑зеленой лентой открывается впереди река. Машина медленно вползает на набережную. Набирает скорость. Я ухитряюсь извернуться, бросить взгляд на часы и вижу, что секундная стрелка уже пошла на свой последний круг.

Мой тихий смех перерастает в почти гомерический громкий хохот.

Избитый мной полицейский коротко и резко тычет меня локтем под ребра, приказывает заткнуться. Я поворачиваюсь к нему и, давясь от хохота, начинаю считать. Вслух.

— И пять… И четыре…

Медленно‑медленно ползет секундная стрелка… Полицейский снова тычет меня локтем. Теперь уже метит в лицо. Я отдергиваюсь и продолжаю считать:

— И три… И два… И один…

Мир вздрагивает, кричит в ужасе, бьется. Но мои соседи этого не слышат. Выпучив глаза, они смотрят на то, как один за другим бесследно исчезают идущие по тротуару люди, как начинают беспорядочно вилять и сталкиваться друг с другом машины, водителей которых коснулась невидимая рука Господа.

Сначала исчезает левый полицейский. Потом почти сразу же правый. Последним, продержавшись двумя‑тремя секундами дольше, беззвучно истаивает в воздухе испуганно вытаращивший глаза водитель. Я остаюсь один в машине, мчащейся по дороге со скоростью шестьдесят километров в час.

Прямо на моих глазах выскочившую на дорогу женщину сбивает оставшийся без водителя грузовик.