— Вы хотите освободиться от мистера Скэммелла? — она ничего не ответила. Он значительно посмотрел в углы комнат, как будто кто-то мог подслушать. — Хотите освободиться от мистера Скэммелла, Доркас, без угрозы канцелярского суда? Хотите?

Она кивнула.

— Да, сэр.

— Тогда отдайте мне печать, Доркас. Дайте её мне.

— У меня её нет.

— Тогда вы выйдете замуж за мистера Скэммелла, — певучим голосом, как будто она была маленьким ребенком, сказал он. — Придется выйти замуж за брата Скэммелла.

— Нет!

Он откинулся назад, и его голос опять стал дружеским.

— Моя дорогая, дорогая Доркас! Что такое? Не в том ли дело, что вы желаете состроить с братом Скэммеллом зверя с двумя спинами? Вот что! — он засмеялся. — А я вижу вас такими счастливыми в вашей спальне. — Голос стал громче, тверже, и пугал её живописным и гротескным описанием как Скэмелл будет возвышаться над ней. Она старалась заткнуть уши, трясла головой, стонала, но Голос безжалостно описывал её непристойное и потное будущее. Он насмехался над ней, называя это «любовью», и его слова рисовали картину гораздо худшую, чем её воображение, когда Скэммелл карабкался на неё, как бык, возвышавшийся над коровой. Она была вся в слезах, когда он закончил. Он наблюдал за её слезами, подождал, когда стихнут рыдания.

— Вы хотите избежать этого, Доркас?

— Да!

— Тогда отдайте мне печать.

— У меня её нет!

— Тогда вы выйдете замуж за мистера Скэммелла.

— Нет! — крикнула она, наполовину рыдая, наполовину протестуя.

Сэр Гренвиль Кони проницательно посмотрел на неё.

— Ещё один шанс, Доскас, только один. Вы даете мне печать святого Матфея, а я даю вам сто фунтов, да, сто фунтов! Достаточно, чтобы вам прожить, дитя, пока вы не найдёте кого-нибудь, кто будет привлекать вас больше, чем мистер Скэммелл.

— Нет! — она едва слышала, образ, который он вложил ей в голову, заслонял все слова, но теперь она не осмелится показать ему, что лгала. Он задаст ей другие вопросы, может даже накажет, как наказывал отец, и поэтому держалась за свою ложь

— У меня нет печати!

— Тогда выйдете замуж за мистера Скэммелла.

— Нет, не выйду!

Теперь она оправилась, желая сопротивляться хотя бы словами.

Он засмеялся, широко открытый рот обнажил потемневшие зубы.

— О, но вы выйдете, Доркас, выйдете! Я же юрист, вы помните? Я могу многое сделать, дитя, и даже канцелярский суд передвигается с непривычной скоростью, когда звонит сэр Гренвиль Кони, — он широко улыбнулся, а его левая рука двинулась, нет, не к пирогу, а к листу бумаги, который он держал над столом. Она видела текст, написанный чёрными чернилами, и большую красную печать внизу.

— Мне сказать вам, что это? Это документ, законный документ и я потрудился взять его сегодня утром. Я знал, что вы придёте ко мне, Доркас, и рассказал суду о вашей помолвке. Ах! Какая помолвка! Сирота, ещё нет двадцати одного года, одна, вдали от дома, и суд был тронут. Да! Искренне тронут. Вам нужен защитник, сказал я, как и ваш брат, и знаете, Доркас, теперь вы оба под опекунством суда, — он засмеялся. — Ваш брат, кажется, достаточно счастлив, и я уверен, вы тоже будете. Вы под опекой суда и я, Гренвиль Кони, ваш опекун. Ваше будущее, дитя, полностью в моих умелых руках, — он положил бумагу на стол, в триумфе откинулся назад и засмеялся.

Ошеломленная, она слушала, все её мечты рушились. Она смотрела на белое круглое лицо, расколотое на две половины смеющимся ртом, слезы застилали глаза, и услышала, как он позвонил секретарю.