— Женщины слабы, Доркас, в них больше плоти, чем духа. И путь женщины легче, потому что лежит через послушание. Если ты подчинишь себя послушанию, тогда у тебя не будет неприятностей. Я пришёл к тебе, Доркас, только в духе Божьем, в желании вести тебя по благочестивой дорожке. И с молитвой тебе следует подчиниться, Доркас, зная, что это Его воля.

Она наклонилась над столом, и он отпрянул от гнева на её лице. Её слова хлестнули его.

— Подчинение! Послушание! Это все, что ты знаешь. Наказание, ненависть, вот твоя религия. Если бы Христос вернулся сейчас, ты знаешь, что бы ты делал? Ты бежал бы за молотком и гвоздями и звал кого-нибудь сооружать крест, — она выпрямилась. — Ты женишься на мне не из-за христианского долга, Сэмюэл Скэммелл. Ты женишься на мне, потому что это сделает тебя богатым, и потому что ты хочешь это! — она раздвинула края плаща, выставляя своё строго одетое тело. Она плюнула на его религиозные трактаты. — Ради своей жадности, и ради своей похоти.

Злость закипела в нём, злость, подпитанная воспоминаниями как его собственная мать обращалась с ним. Хозяйка была права. Её нужно бить. Его унизили в его собственном доме, и он не должен прощать этого. Злость придала ему смелости, трясущимися руками он стал вытаскивать ремень и из него вырвались слова:

— Ты богохульница, женщина! Грешница! Но ты будешь спасена. Будешь! — ремень повис, освободившись, а для Смолевки выглядело так, как будто отец вместе с деньгами переложил на плечи Скэммелла свою власть. Держа ремень в правой руке, Скэммелл щелкнул им, бессвязно пузырясь от своей злости, и затем растянулся, чтобы хлестнуть её через стол.

Она схватилась за край стола и с силой, которую даже не подозревала в себе, подняла его и продолжала поднимать, так что свеча и трактаты, лежащие на нем, заскользили в его сторону, свет затрепетал, и во внезапной темноте стол рухнул, ударив всем своим весом по ноге Скэммелла.

Он заревел как неповоротливый кастрированный теленок, вопли перешли в жалобное скуление. В дверь застучали.

— Хозяин! Хозяин! — это была Хозяйка.

— Господи! Моя нога! Она сломана!

Смолевка оставалась неподвижна.

— Хозяин! Хозяин! — закричала Хозяйка.

— Иду! — Скэммелл на ощупь двигался в темноте, снова хныкая, когда спотыкался и затем нащупал дверь.

Он открыл её с лицом, перекошенным от боли, согнувшись, и натолкнулся на свечу, которую держала Хозяйка.

— У меня сломана нога!

— Это неважно, сэр, — хозяйка смотрела мимо него на Смолевку, на её лице было торжество.

— Священник прибыл, хозяин. Книги и все прочее.

Скэммелл наполовину выпрямился, повернулся взглянуть на Смолевку, затем обратно на Хозяйку.

— Священник?

— Да, хозяин. Для вашей свадьбы, — она посмотрела на Смолевку, улыбаясь с мстительным удовольствием. — Для свадьбы Доркас. Счастливая ночка.

В холле звучали голоса. Смолевка покачала головой.

— Нет!

— Да, — Хозяйка вошла в комнату, поставила на полку свечу. — Идите, хозяин, готовьтесь. Я останусь с Доркас. Проблем не будет.

День Смолевки начался в солнечном свете любви с Тоби, планируя будущую жизнь в любви, а теперь она очутилась в полнейшей темноте и этой ночью она станет невестой. Невестой Скэммелла.

— «» — «» — «»—

Дважды Тоби пытался уйти из Булл Инн Корт и дважды в узком переулке видел пикеты солдат. Они слонялись по кварталу, голоса эхом отдавались от высоких стен, и обыскивали дома, тыкая длинными копьями под кроватями или в тёмные углы потолков и чердаков.