Грузовик то катился по ровной дороге (не иначе как выезжали на шоссе), а то вдруг начинал трястись на ухабах, как если бы дорог не существовало вовсе (это уже какие-то проселки). Ехали так долго, что успели изрядно промерзнуть. И не знали, что лучше – двигаться дальше, пусть даже в стылом металлическом кузове, или остановиться, где их мог ожидать расстрел. Москва оставалась где-то далеко позади.

Пятак, сидевший рядом, тихо поскрипывал:

– Как пить дать в расход везут! Так и сгинем без святого причастия.

– Если ты не заткнешься, я тебя собственными руками задушу! – рыкнул на приятеля Рашпиль. – И без тебя тошно!

Бродяги замолчали. Все страхи были высказаны, прощания произнесены, а более говорить было не о чем. Только иногда зло матерились, когда машина в очередной раз проваливалась в глубокую яму и шарахала сидящих в кузове по затылку металлическим бортом.

И все-таки автомобиль остановился. Когда-нибудь это должно было случиться, но никто не знал, хорошо это или плохо.

– Все, приехали, – обреченно выдавил из себя Рашпиль, так что по телу, и без того застуженному до синевы, пробежал обжигающий мороз.

На какое-то время вокруг установилась тишина: ни звука, ни шороха. Все умерло. Стук дверцы кабины автомобиля показался громом из Поднебесья.

– Громыхнуло, будто бы на могильную яму мраморную плиту положили, – мрачно высказался Звонарь. – Теперь я понимаю, что покойники в склепах чувствуют.

Даже в абсолютной темноте была видна улыбка на его щербатом вытянутом лице.

– Братва, дадим деру! – предложил Федор. – Все равно нам кранты! Авось кто-то и уцелеет. Только давай так: кто выживет, пусть поставит за убитых в церкви свечи за упокой. Немало мы на этом свете набедокурили, без свечи на том свете во мраке наши пропавшие души путь к раю не отыщут… Заблудятся в потемках.

– Дело говоришь, Рашпиль, – произнес Пятак.

Снаружи кузова по двери тяжело шаркнул тяжелый засов, и в проеме предстала фигура рядового НКВД, державшего в руках пистолет-пулемет Шпагина. Будто бы догадываясь о задуманном злодействе, он предупредительно отошел на расстояние, перечеркнув всякую возможность к нападению.

– Выходи по одному! Только без глупостей, стреляю сразу на поражение! – предупредил он, приподняв автомат. За ним маячили еще две фигуры, вооруженные карабинами. Тут не победокуришь, любого превратят в труху. Молодые, идейные – с таких только пропагандистские плакаты рисовать.

Вопреки ожиданию, полночь не была темной, чему способствовал снег, выпавший особенно обильно. Серебряная россыпь звезд издырявила все небо, а мертво-белая луна выглядела крупной и очень одинокой. Деревья, растопырив корявые ветки, припорошенные легким снежком, тянулись к небу. Чертили в черноте небосвода какие-то свои замысловатые кривые линии. Получалось скверно – ни одной гармоничной фигуры, за которую мог бы зацепиться взгляд. Все как-то вкривь и вкось!

Падал мелкий снег. Первым вышел Рашпиль. За ним выпрыгнул на землю Пятак. Далее один за другим сошли остальные бродяги и встали в плотную кучу, ожидая внезапной, без команды, очереди в грудь.

– Топайте вперед! – приказал автоматчик, очевидно старший в этой группе, и для убедительности качнул оружием.

– В спину, значит, стрелять решил? – усмехнулся Агафонов. – А в глаза стрелять слабо?

– Ничего с вами не случится. По решению правительства решено весь преступный элемент вывезти за сто первый километр от Москвы.