На четвертые сутки, когда все было выпито и подъедено, стали решать, что предпринять дальше. Глянув через пустые бутылки, неровным строем стоявшие на столе, до невозможного искажающие реальность, Федор произнес:

– Как очухаемся, поканаем в Москву. Скоро ночь, нас никто не увидит.

– Морозец, кажись, крепчает, – засомневался Пятак, глянув в окно. Ссохшиеся половицы под его тяжелой поступью заскрипели на все лады испорченным музыкальным инструментом. Через оконные щели пробивался стылый сквозняк, отчего легкая занавеска слегка пузырилась. – По морозу как-то не то… Замерзнем! А потом, похмелиться бы как следует. Голова совсем не варит. Холодрыга до костей пробирает. Сегодня ночью от холода проснулся. Глянул, а печь не горит. Дровишек малость подбросил.

Громоздкая печь, стоявшая в углу горницы, плотоядно и с треском пожирала охапку дров. Через дверцу, слегка приоткрытую, были видны снопы разлетающихся искр. Похоже, что в топке шла самая настоящая бескомпромиссная война. В комнате витал запах жженой древесины, замешенный на горечи застоявшейся пыли.

– А тебе говорили на опохмелку оставить. Так ты же все выжрал.

– Да я и не помню толком ничего, – виновато признался Пятак. – Как-то уж очень она легко пошла. Даже не заметил, когда последнюю выжрал.

– Пока вы дрыхли, я тут немного по округе прошелся, – продолжал Рашпиль. – В километре отсюда на дороге пост стоит. В ту сторону не пойдем, двинем лесом, в темноте нас никто не увидит. А если даже и заприметят, в глушь никто не сунется, побоятся! Мы ведь тоже не пустые, сейчас у каждого фартового ствол в кармане.

Сунув руку за громоздкий старинный сундук, Агафонов вытащил оттуда опорожненную наполовину бутылку водки и поставил ее на стол.

– Хлебни пару глотков, чтобы отпустило, другим тоже нужно.

– Благодетель ты наш, – расчувствовался Пятак. Вдохнул в себя сивушный запах, поморщившись, приложился к горлышку – острый кадык дважды судорожно дернулся. – Отлегло. Вот посижу малость, покурю еще махорки, и самое то будет!

– А потом на печь полезешь, совсем согреешься и бабу захочешь, так, что ли? – усмехнулся Федор. – В городе комендантский час, патрульные на каждом углу стоят.

– И куда мы?

– Неподалеку одна маруха живет, моя давняя зазноба. Если мы к ней шалманом заявимся, кипешить не станет. А там ночку перекантуемся и по хатам разойдемся.

– А менты нас там не примут?

– Им сейчас не до нас. Вон мороз какой разыгрался! Затихаримся у нее малость, а дальше и за дело можно взяться.

Хату покинули в полночь. Округу, будто бы в саван, приодел снег, выпавший накануне. Через весь поселок прошли по пустынной дороге, по обе стороны от которой стояли длинные уродливые бараки. В некоторых комнатах через плотно зашторенные занавески тускло-желтым свечением пробивался свет блеклых ламп. Свернули в густые пихтовые насаждения, неровным рядком подступавшие к занесенным снегом огородам.

За ночь сильно похолодало и стволы деревьев покрылись толстой ледяной коркой. На длинных ветках, напоминавших кривые и несуразные кисти, подсвеченных пробивавшейся через дымку облаков луной, поблескивали кристаллы льда, а под ногами негромко похрустывал снег. За какой-то час успели намести высокие сугробы, выстроившиеся вдоль лесной тропы островерхими горбами.