– А один оставшийся ими управляет.

– Вы не согласны?

– Это зависит от того, к какой группе отношусь я сам.

– У вас есть сомнения в собственных возможностях? – Зина рассмеялась.

Эндрю опять погрузился в раздумье.

– Нет. Пожалуй, я соглашусь с вашей оценкой. В целом. Общество деградирует на глазах. Я просто не пытался углубиться в подсчеты.

– Мне казалось, что вы, психологи, только ими и занимаетесь.

– Не забывайте про ВКД – все, кроме догматизма.

Она легонько коснулась моей руки, затем поправила черный локон.

– Один процент – дань великодушию. На самом же деле способностью к выбору и принятию решений обладает всего полпроцента.

Подошедший мэтр осведомился, не хотим ли мы заказать что-нибудь еще.

Отмахнувшись от него, как от мухи, Зина продолжала:

– Может быть, даже треть. Но и среди них тоже окажутся не совсем готовые к своей миссии. Потому что им недостает убежденности. Мне известны люди, которых принято считать гениями и которые в жизни представляют из себя бесхребетных моллюсков.

– Неужели подобное бывает?

– Еще как. Одно серое вещество. Без позвоночника.

Губы ее сжались в ниточку; я понял, что она говорила про Малькольма Понсико.

– Идеологическая слабость? – голос мой остался невозмутимо ровным.

– Идеологическая каша. Cher Эндрю, мозг без поддерживающего стержня составляет всего лишь половину нервной системы. – Вновь ее пальцы легли на мой рукав. – Но оставим все это, мы пришли сюда не для того, чтобы разрешить проблемы нашего общества.

– Да. Иначе нам придется здесь еще и поужинать.

Слабая улыбка. Коктейль был уже почти допит; Зина через соломинку шумно собирала со дна стакана последние капли. Неожиданно она перегнулась через разделявший нас стол, коснулась холодным кончиком языка моей щеки и провела им до мочки уха.

– Так зачем же мы здесь, Эндрю? – услышал я ее шепот.

– А как по-вашему?

Еще одно ледяное прикосновение, после которого она куснула меня за ухо. Я почувствовал боль. Зина придвинулась ближе, ее отдававшее легким запахом спиртного дыхание сделалось частым и прерывистым. Положив ладонь мне на щеку, она впилась зубами в мою нижнюю губу, чуть отстранилась, провела рукой от колена к бедру. Высокомерная и заносчивая, раздраженная и, очевидно, недобрая – но подобное ее поведение не могло, черт побери, оставить меня безучастным, поэтому когда рука Зины скользнула под стол, то обнаружила там именно то, на что все это и было рассчитано. Розовые губы моей собеседницы искривились в торжествующей улыбке.

Довольная, Зина выпрямилась в кресле, достала из сумочки помаду с компакт-пудрой и игриво посмотрела в зеркальце.

– А ты голодный, мальчик. Ты ставишь меня перед дилеммой морального порядка.

– О?

Зина улыбнулась своему отражению.

– Вопрос стоит так: либо я затрахаю тебя до полусмерти сегодня, рискуя превратиться в твоих глазах в пустышку, либо заставлю помучиться до тех пор, пока у тебя яйца не сведет, и только потом, если будешь себя хорошо вести, затрахаю до полусмерти – но голод твой так и не утолю. – Ладонь опять легла на мой пах. – Как поживаешь, гусак?

– Серьезная проблема. Обратись к специалисту по этике, – я осторожно убрал ее руку, – и позвони мне после того, как все взвесишь.

Зина смерила меня яростным взором, схватила пустой стакан и резко отвернулась.

Я увидел, как напряглись, а затем медленно расслабились мышцы ее шеи. С каким, однако, хрупким и легко ранимым созданием приходится иметь дело.