Пиршественная зала, выходившая тремя дверьми в окруженный колоннами двор, расписанная за большие деньги эфесскими художниками, была украшением дома. Художник изобразил на стенах Диану-Охотницу, вынимающую легкими перстами из колчана за спиной оперенную стрелу. Розовая короткая туника богини развевалась, обнажая божественные колени и девически тонкие ноги, перевитые ремнями легкой обуви. Богиня смотрела прямо перед собой длинными голубыми глазами и улыбалась миру, а вдоль стен, под сенью призрачных деревьев, дубов и лавров, бежали грациозные олени, щетинистые вепри, летели лебеди и фазаны. За животными, высунув красные языки, гнались охотничьи псы. Над купами деревьев поднимался узкий серп луны, а на черно-синем потолке были изображены с необыкновенным искусством счастливые септриональные созвездия...

Зала была убрана гирляндами дубовых листьев. На столе, в виде греческой буквы «π», поставлены были вазы из александрийского стекла, тоже гордость дома, с прелестными северными розами, срезанными утром в садах Грациана Виктория. Рабы в желтых туниках, окаймленных черными меандрами, суетились, заканчивая приготовления, подливали благовония в светильники, расставляли на столе утварь и первые блюда. Грациан Викторий вбегал на одно мгновение и спрашивал:

– Ну, как? Все готово? – и убегал, горестно вздымая к небу руки: еще не прибыли выписанные из Аквилеи устрицы.

Ужин устраивался в честь Марка Клавдия Агриппы и трибунов Пятнадцатого легиона, о подвигах которого не переставали говорить в Паннонии. Юст, домоуправитель и надсмотрщик над рабами, сухонький старичок, честностью и прилежанием которого не мог нахвалиться хозяин, прибежал и заявил, что устрицы, слава Юпитеру, прибыли, и вместе с ними пожаловал в сопровождении свиты проконсул. Грациан Викторий, расчесывая на ходу бороду, кинулся его встречать.

Марк Клавдий Агриппа (знающие люди говорили, что его предки были рабами знаменитого полководца и завоевателя Британии – Агриппы) вошел в дом, одетый по новой моде, не в тоге, как полагалось, а в пурпуровом военном плаще, застегнутом на плече драгоценной пряжкой, и с ожерельем из золотых шариков на шее, высокий, прямой, горбоносый, с коротко подстриженной седеющей бородкой. Плащом он как бы отдавал дань военному времени, и, подражая ему, многие были также в плащах.

– Светлейший! – бросился к нему Грациан Викторий. – Как мне благодарить богов, что ты удостоил мою хижину своим высоким посещением?

Бульбий, проконсульский эпистолярий, не мог удержаться, чтобы не шепнуть стоявшему рядом с ним Виргилиану:

– Эта хижина стоит, по меньшей мере, миллион сестерциев, не считая статуй, серебра и прочего.

За проконсулом Виргилиан увидел седую бороду Цессия Лонга, широкую, как у Сераписа, далее шествовали легат Салерн и квестор Руфин Флор, не уступавшие друг другу в тучности и в любви покушать, затем Тиберий Агенобарб Корнелин и другие трибуны, которых называл ему по именам словоохотливый Бульбий. Когда проконсул показался на пороге пиршественного зала, знатные горожане приветствовали его рукоплесканиями. Проконсул окинул взглядом роспись и спросил:

– Кто расписывал стены?

– Эрастобул и Пимий из Эфеса, проконсул, – почтительно ответил Грациан Викторий.

Агриппа задержал на несколько мгновений взгляд на легких ножках богини и сказал:

– Хорошо!

– Прелестно! Прелестно! – подтвердили хором присутствующие, хотя большинство из них двадцать раз видели эту залу и роспись, звезды на потолке и розы в александрийских зеленоватых вазах.

– Юст! – захлопал в ладоши хозяин.

Юст, в желтой хламиде, вышитой по краям черными виноградными листьями, справляясь со списком, размещал гостей за столом.