— А раскрой-ка, Юрок, тайну, — кот приступил к допросу, — откель ты нам на голову свалился?

— Понятия не имею, — признался я. — Точнее, «откель»-то знаю. Из города. Вот как, загадка.

— «Огород» ведаю, «город» — нет... — Василий почесался. — Энто место какое-то, верно?

— Поселение громадное, — пояснил я. — Там автомобилей много, дома высокие, по двадцать пять этажей... Ну, ярусов таких, будто избы друг на друга поставили.

— Двадцать пять?! — кот встрепенулся, едва не свалившись с табурета. — На кой столько?! Мы подклет за ненадобностью не строим, подполом обходимся, бо по вёснам водицей не подтапливает, а у вас хоромами в небеса тычут... Брешешь, поди.

— Доказать могу.

Я достал телефон, порылся в фотках, нашёл селфи на фоне нашего квартала.

— Вот!

Василий посмотрел на экран, отшатнулся, зашипев, и выпустил когти.

— Эй, полегче! — крикнул я. — Расслабься!

— Ты, значится, колдун! — прорычал кот.

— Почему?!

— А как ты посередь штуковины неведомой оказался?

Вон оно что! Испугался селфака моего! Мне, наоборот, он нравится. Классный вышел. Больше всего лайков на него накидали.

— Это просто фотография... — принялся объяснять я. — Как картина. У вас никто разве портреты себе не заказывает? Облик свой не запечатляет на холсте или бумаге?

— Смекаю, про што ты, — Василий успокоился. — Токмо у нас вышивают аль на лубке малюют.

Я приподнял бутылку настойки. Кивок с противоположной стороны стола подтвердил готовность квасить дальше. Бочонок мы уже опустошили, пора повышать градус. Плеснул в глиняные чарки, одну из них придвинул коту. Заворожено наблюдал, как он раскрывает лапу, выпускает из неё здоровенные когти, затем резким движением сжимает, надёжно фиксируя стакан. Интересно, он сразу так умел или из-за пьянства научился?

— Слушай, Васян, — я подлил в мгновенно опустевшую чарку, — почему меня деревенские не тронули? Чужака же первого на вилы поднимают, когда беда случается... Люди напуганы, не знают, что делать, а тут   есть   отличная возможность выпустить пар... И ей никто не воспользовался. Агри-то, похоже, лишь прикидывается простухой.

— Будем здравы, молодяжнек! — Василий закинулся настойкой и закусил грибочком. — Дело в равновесии, што травницы поддерживают. Испарится оно, и каюк нам! В стужень морозы не лютуют да уброда много, озимые укрывающего. В половодень все луга водицей умываются, а в деревне её ровно столько, штоб огороды не иссохли. Цветень наступает — зелено вокруг, плодородно. Жатень приходит с урожаем богатым. Но энто вкруг селенья нашего. Вёрст пять протопай, сразу в степь плешивую попадёшь. Ни лесов, ни рек, ни ручьёв. Дураков нет себе могилу рыть.

— Неужели все безропотно правила приняли? Вообще никто бунтовать не пробовал?

Я поднёс чарку к губам, выдохнул, выпил. Ожидал горечи или обжигающего вкуса, характерного для спирта. Ничего. Словно ледяной колодезной воды хлебнул. Мгновение спустя во рту начало возникать сложное послевкусие, ягодно-травянистое. Настойка провалилась в желудок, распространяя за собой тепло. Я довольно замычал, схватил бутылку и накатил нам добавки.

— Пытались, да. Годков десять тому. На левом берегу, окромя Новосёлки, Ковыльники стояли. Тамошние возжелали поперёк своей травницы пойти, грозились хату подпалить, коль перечить вздумает. Та молча в короб одёжу попихала, припасов собрала, дворнягу свою прихватила да отчалила неведомо куда. Меньше года прошло, сгинули Ковыльники.