Но, конечно, найдутся и такие, что не станут в этот самый день пить воду из-под крана. Вендела, например, моя самая первая сокамерница в Хинсеберге. Она редко заговаривала о своем приговоре, но мы знали, что она — первая за много лет женщина, приговоренная к пожизненному сроку. Двойное убийство с ограблением. С кучей отягчающих и очень кровавое. У нее были черные волосы со светлыми корнями, серебристо-бледная кожа и глаза без зрачков. По крайней мере так казалось — ее взгляду недоставало глубины. На губах почти всегда играла легкая улыбка, но, когда Вендела шествовала по коридору с книгами под мышкой, по всему отделению распространялась неясная тревога. Лена нервно смеялась, Росита норовила улизнуть к себе в камеру и закрыть дверь, а Гит, увеличив громкость на пару децибел, заговаривала нарочито-бодрым тоном. Ну как, зубрим? Уже выучилась на адвоката, а? Вендела останавливалась как вкопанная на несколько секунд, нужных, чтобы взвесить вопрос на предмет его возможной оскорбительности, после чего милостиво снисходила до ответа.

— Сто двадцать баллов по юриспруденции, — говорила она своим тихим голоском. — Но для адвокатства этого мало. Нужна практика в суде. И еще всякое.

Гит скрещивала руки на могучей груди.

— Да уж у тебя-то практики выше крыши.

Вендела еще понижала голос, но бесполезно — в коридоре стояла такая тишина, что ни единый слог не пропадал.

— Это ты в каком смысле?

Гит закусывала нижнюю губу.

— Ой, ну пошутила я…

— Нет, — говорила Вендела. — Продолжай. Так о чем это ты?

— Да ну я просто, в смысле — у всех у нас тут практика будь здоров… Ну и все, и вообще, а я чего…

Вендела медленно качала головой. Гит, никогда в жизни не отступавшая, делала шаг назад. А потом несколько часов молчала.

Я вздрагиваю. Вендела тоже из Смоланда. Из Ветланды. Надеюсь, она переехала в Стокгольм, — говорила ведь, что собирается. Мысль о ее присутствии всего в нескольких милях от Хестерума может сильно испортить мне сон.

Раздается голос Торстена. Делаю радио погромче.

«И пришло одиночество. Я распахнул ему дверь».

Он начинает читать отрывок из своей новой книги.

В первые годы я о Торстене не думала. У меня ведь был Сверкер, его тело, его смех, его голос. Я не нуждалась ни в утешении, ни в компенсации, ни в поддержке.

И все-таки жизнь у меня сразу стала двойной. На работе я оставалась той же, что прежде, — оперативной, острой на язык, упорной. Дома была благодарной, покорной, тихой. Я ныряла в объятия Сверкера, едва он успевал их раскрыть, прижималась щекой к его груди, слушала биение его сердца и старательно не замечала, как порой напрягаются его мышцы — словно он хочет вырваться. Всегда равнодушная к еде, теперь я все чаще торчала на кухне, следя за сковородками и кастрюльками. На столе лежала развернутая свежая газета с очередными обведенными объявлениями о подходящем жилье. Что он желает? Виллу в Тэбю или Бромме? Или ту домину на Сёдере с бессрочным контрактом? Ему выбирать. Лишь бы там места хватило всем нашим будущим детям.

Первый выкидыш случился у меня через полгода после свадьбы. Второй — год спустя. Третий — еще через полгода.

Все на ранних сроках — но всякий раз я теряла ребенка, чье имя и лицо уже хорошо знала. Антон улыбался младенческой блуждающей улыбкой. У Сесилии была ямочка на щеке. Крепыш Аксель упирался мне пятками в колени уже в два месяца.

А в четвертый раз я ощутила, как зарождается новая жизнь.