— Калиновый цвет заплету в венок…

Мод. Это Мод запела. И тут же без всякой команды Пер и Сиссела подняли весла и замерли. Магнус подхватил:

— Чтобы кудри украсить мои.

Их голоса оплетали друг друга, то вздымаясь, то опадая, то сливаясь вместе, то расходясь. Анна и Пер тоже подтянули, альт Сисселы гудел без слов, создавая фон. Мы со Сверкером сидели серьезные, боясь шевельнуться. То был торжественный момент: наши друзья пели для нас. А в следующий момент мой взор обратился внутрь, и я увидела, как стены и заборы, что я так старательно возводила и охраняла, трескаются и рушатся. Я глубоко вздохнула. В мире есть не только зло. Люди не только опасны. И в объятиях другого можно не только задохнуться и умереть.

Я положила свой стиснутый кулак в открытую ладонь Сверкера и, взглянув на нее, подумала в первый раз про слово, которое произносила так часто, поскольку его от меня ждали, слово, смысла которого я покуда не смела принять. Теперь я могла согласиться, что такое бывает, что слово имеет смысл. Люблю.

Но все-таки я ничего не сказала, только смотрела на свою стиснутую руку в его руке. И он понял. Конечно же, он понял. Он ведь Сверкер.

Он рычит. Сидит в своем кресле-каталке и ревет, как зверь. Хриплые, нечленораздельные звуки из одних только низких гласных бьют ключом из его горла, затопляя солнечную, тщательно обставленную гостиную.

Мэри привстает с дивана, но тут же снова садится, зажав уши руками и съежившись. Дверь снова хлопает, кто-то торопливо проходит по холлу, и девичий голос на мгновение пробивается сквозь вой:

— Что такое? Что случилось?

Аннабель все еще держится рукой за ручку двери. Пристально смотрит на Сверкера, потом на Мэри. Ни тот, ни другая не отвечают, но крик прекращается. У Сверкера от напряжения слезы в глазах.

— Увези меня, — говорит он.

— Что?

— Увези меня отсюда. Не хочу тут быть.

— Но помыться…

— Плевать. Увези меня отсюда.

Аннабель все еще колеблется.

— Сейчас же! — рычит Сверкер.

Аннабель, вытирая ладони о джинсы, устремляется к каталке, снимает ее с тормоза и кидает торопливый взгляд на Мэри, неподвижно сидящую на диване.

— Что вы сделали? — спрашивает она. — Что вы с ним сделали?

Ничего. Таков ответ. Она ничего не сделала.

Он кричал. Он вопил. Он рычал. Но Мэри ничего не сделала.

Если бы она только могла это сказать, если бы могла подняться и сказать, что это не впервые, что Сверкер рычал и прежде, что это началось, когда к ней вернулась речь после той первой афазии, и случалось потом не один раз, но теперь происходит нечто новое. Раньше он рычал, когда она пыталась заговорить о том, о чем ему не хотелось, и она научилась избегать некоторых слов и тем, но на сей раз все не так. Она ведь ничего не говорила, она даже не попала в поле его зрения. Просто лежала на красном диване и дышала с ним одним воздухом. И все-таки он закричал. Мэри тут ни при чем. Ей бы объявить о своей невиновности, а она вместо этого сидит, съежившись и приподняв руку, словно заслоняясь. Что она думает? Что Аннабель ударит ее? А если и так — сообразила бы она дать сдачи?

Нет. Она бы сгорбилась еще больше, принимая на себя град ударов.

Я устала от вины. От смутной вины Мэри, от моей собственной, вполне явной, от вины всех остальных. Будь я министром, я бы распорядилась ежегодно проводить день всеобщей амнезии. Забвения. Может, есть смысл добавить чего-нибудь в водопроводную воду, совсем немножко такого вещества, чтобы на один день в году освободить всю нацию от воспоминаний, отягченных виной. Наверное, это убьет парочку нервных клеток — но оно того стоит. Утром этого дня матери выпорхнут из спальни с песенкой на губах, отцы улыбаясь отправятся на кухню варить кофе, суровая старшеклассница простит себе, что в душе смеялась над родителями, а прыщавый сын будет валяться в постели и не стыдясь наслаждаться, вспоминая увиденный сон.