— Да будет тебе заходиться. Все давно минуло, — успокаивала Анна.

— Бедная моя, несчастная! И за что на твою долю такое выпало? — обняла бабку за плечи, почувствовала, как они дрожат.

…Не стоило будить Колымскую память. Она и за многие годы не растаяла в душе человеческой. Так и жила в самом сердце ледяным, громадным сугробом, в каком вмерзли горе и слезы. А сколько жизней ушло без времени… Да и как забудешь тот сто третий километр, где вела трассу женская бригада. Ноги в резиновых сапогах вмерзали в болото заживо. Кожа с рук сползала от кровавых мозолей. Работали, не считая времени. А и как иначе? Уставать и болеть не разрешалось. Покуда дышишь, вкалывай. Отдыхают только мертвые. Им уже не была нужна баланда и скудная пайка черного хлеба. На них, сколько ни кричи, охраны, покойницы не боялись. Их не могли поднять рычанье и укусы сторожевых овчарок. Их закапывали в канавах. За день до десятка женщин. Оставшиеся в живых знали, завтра с раннего утра они выйдут на работу с новым пополнением. С ним в зоне не было перебоев и нехваток.

Вот и Анна сдружилась с одною девушкой, с землячкой. Та кому-то из начальства набила морду за приставание. Ладно бы один на один, здесь же при всей деревне. Ей не простили конфуза, отыгрались, отомстили Зине. Та на Колыме лишь полгода выдержала. А за неделю до смерти, словно загодя почуяв, попросила:

— Аннушка, когда выйдешь на волю, посади в своем саду яблоньку, в память обо мне. Я так любила цветущий сад. Больше уж не увижу. Здесь навсегда останусь, а Колыма лишь сугробами цветет, вместо наших соловьев, метели и пурга воют. Вот так и останусь тут чужою всем. Пусть хоть яблонька за меня жить останется, моею песней, — попросила Зина.

Она и впрямь вскоре умерла. Упала в сугроб, будто споткнулась на собственном горе, да так и не встала. Охрана приказала закопать. Так и осталась Зина без креста и могилы, как многие другие. А вот яблонька ее, даже состарившись, всякую весну невестой цветет. А уж какими красивыми яблоками балует Анну. Слаще их во всем саду нет.

Сколько раз сама женщина могла умереть, счет потеряла, но судьба сберегла ее.

— Сколько лет ты пробыла на Колыме?

— Дали восемь, отсидела четыре. Реабилитировала меня прокурорская проверка. Были и тогда честные люди в надзорных органах. Спасли меня. Я тот последний день в зоне никогда не забуду. Специально за мною прислали машину на трассу. Засадили в кабину и повезли молча. Я от страха дрожу. Ничего хорошего для себя не ждала. Думала, на расстрел везут. Вот дуреха! Того не сообразила, что ради того машину не прислали б, уложили бы на месте без мороки. А тут в зону привезли. Зачитали в спецчасти бумагу об освобождении, и на другой день домой уехала. Во где радость была, когда к своим воротилась! Они все разом ко мне прилипли. Боренька сердцем почуял. Хоть и рано еще, в шестом часу утра добралась, сынок с койки вскочил, да как закричит:

— Мама! Мамка моя пришла! Вернулась ко мне!

— Я как теперь ту минуту помню. Боря ждал меня больше всех. Долгое время ни на шаг не отходил. До пятнадцати лет в одной постели со мною спал. От всех оберегал.

— А как дед? — перебила Юлька.

— А он при чем?

— Даже не навестил тебя? Не извинился?

— Глупышка моя! Да кто б его простил, кто впустил бы в дом гада? Я б того хорька сраной метлой со двора вымела б! И мертвая не прощу ему мерзостей!

— Вы так и не виделись с ним? — удивилась Юлька.

— Сколько раз! Да это не повод к прощенью и примиренью. Такое век не забыть. Я помню, как впервые увиделись с Колькой в сельпо, через неделю после моего освобождения. Стою я в очереди вместе со всеми, а этот влетел и враз к прилавку, без очереди взять хотел. Ну, меня разозлило. Как гаркнула во всю глотку:

— Эй, ты! Лысый геморрой! Отвали от прилавка покуда не подмогнула! Ты тут никто, чтоб вперед пролезать, а ну, встань в очередь, суслячья морда!

— Молодец, бабуля! Ну, как он? Небось, побежал новую кляузу строчить?

— Не-ет! Тихо встал в хвост очереди и молчал.