— Ой, точно, мы же за рыбой едем! — спохватился Прошка. И набрав в канистру воду для Анны, подхватил Юльку и заторопился к машине почти бегом.

Дважды закинули сетку мужчины. Но рыбы поймали немного.

— Возьму для Аннушки, пусть уху сварит. Остальное тебе. На первый случай хватит. Видно вода не прогрелась, вот и нет улова. Попозже приедем, — сказал Прохор.

— Наши уже здесь отметились, выскребли все, что было! Хвалились участковый и фельдшер, будто по ведру карпов взяли. Там егери не сидели сложа руки. Лесники хвалились, мы позднее всех приехали, потому остатки достались, — бурчал Никита.

— Будет тебе скрипеть. Все ты чем-то недоволен. Не порти настроение, ведь на природе побывали, — осек Прохор.

— Я эту природу каждый день, с утра до ночи хлебаю. Это тебе она внове, а меня до горла достала. Вон, домашние запилили, что пора картоху посадить, а мне все недосуг. То твоих стариков-гвардейцев с печек выковыривал, теперь на озере время потеряно, — скулил жалобно.

— Не хнычь, завтра приеду и помогу, не грузи! Все понял!

Никита сразу повеселел. И перестав жаловаться на весь свет, рассказал:

— Вчера Вальку Ткачеву встретил в магазине. Аж не признал враз. На башке кудряшки, как у овцы, рожа в краске, ресницы слиплись от туши, и на пальцах маникюр. Меня смех разобрал от такого парада. Я и спроси дуру, куда это она намылилась? Валька и ответила, что на работу ее взяли на время выборов, будет ходить по домам и переписывать всех сосновцев поименно. Я и спроси, мол, разве без обхода не помнишь? Ведь тут родилась, еще при Иване Грозном, к Суворову на свиданки бегала на гумно. Так она, стерва толстожопая, в макушку мне бульдогом вцепилась и орет дурным голосом:

— У меня столько мужиков не было. Я со своим законным живу. Чего порочишь меня, свинячий выкидыш?

— Ну, я и сказал ей, что она, тундра непроходимая, учебник истории в руках не держала. И кто ее направил на работу с людьми? А она, та Валька, визжит, заходится. Никого не слышит. Аж милицией грозить стала. А что если участковый тоже о царе Иване Грозном и полководце Суворове ничего не слыхал никогда. Они ж меня и впрямь в обезьянник на пятнадцать суток упекут за оскорбление чести и достоинства женщины! Валька этим грозила. У ней в заднице больше, чем в голове ума.

— Не связывайся ты с дремучими! — смеялся Прохор.

— Та пещера в коммунхозе счетоводом лет пятнадцать проработала, покуда ее компьютером заменили. Перестала быть нужной, ну и сократили. Так она в суд подала! Во додула!

— На кого? На компьютер?

— И на него, и на начальника! Целых полгода жалобы строчила. Даже мавзолею Ленина писала, как ее обидели.

— Ну и что ей ответили?

— А ни хрена! Говорят с дурдома приезжали к ней, хотели обследовать, но она не открыла, не пустила в дом.

— Значит, не совсем дура! — смеялся Прохор.

— Между прочим, она твоя соседка, самая близкая. Рядом живет!

— Чур меня, чур! Только этого не хватает! — делано испугался Прохор.

— А с другой стороны у тебя, того не легче, бывший десантник прижился. Нынче он на пенсии. Ему в городе жить нельзя. Ему не врачи, сами менты велели в деревню уехать, навсегда и подальше.

— Почему? — удивился Прохор.

— Во всех городских драках засветился. Особо на базарных погромах, как все десантники. У него кулаки раньше головы срабатывали. И знаешь, что отмочил?

— Скажи!

— На день десантника так напился, что в фонтане напротив администрации города голиком, как есть, купался. Когда отловили, он дурным голосом орал:

— Братаны! Бей «духов»!

— Видать совсем заглючило мужика, — вздохнул Никита сочувственно.