— Когда прийти можно?

— Да хоть сейчас! Вам двери всегда открыты.

— Ну, зачем на ночь глядя? Начнете завтра по светлу, как все люди! — охладила строгим взглядом Юльку, поняла, что той хочется хоть какого-то общения, устала она в доме, надоело однообразие, вот и рвется хоть куда-нибудь.

— Присядь, Проша! Поужинай с нами! — предложила Анна и заспешила на кухню.

— Не суетись из-за меня. Я с мужиками поел. Они свое закончили, мы рассчитались. Все довольные остались. Теперь бы марафет навести и можно жить спокойно, без штормов и качки. Не думал, что столько мороки будет с ремонтом. Все пришлось заменить. Зато теперь как хотел сделал. Никита с женой уже подмели в доме. Завтра окна начнут мыть, полы, мебель соберем. Я все новое купил. Пусть глаза радует.

— Коли тут жить будешь, работать надо. Присмотрел что-нибудь? — спросила Анна.

— Предлагают кое-что. Подумать нужно, — ответил уклончиво и глянул на Юльку.

Та, поймав на себе этот взгляд, покраснела, нагнулась к тарелке низко. А Прошка спросил:

— Во сколько ждать тебя утром? Когда проснешься? Я сразу сюда приеду, а ты там у меня хозяйничай. А то дом вовсе соскучился без женских рук. Морда у него после ремонта совсем пыльная.

— Как коров подою, управлюсь со скотиной и сразу к тебе, — глянула Юлька на бабку, та едва приметно головой кивнула согласно.

— Ко мне вчера вечером соседский дедок приплелся. Ну и насмешил, «мухомор». Принес молока банку от бабки, так сам сказал, а потом поправился, мол, молоко коровье, бабка только передать велела. А от себя самогонку, сам гнал. Настоящий первач! Выпили мы с тем дедочком, он меня и спрашивает:

— Когда ж ты, мил-человек, оженишься? Все бабы по тебе расспорились, кто ж с них твоей сделается? Кому ж ты в постель свалишься? Я долго смеялся, а старик и говорит мне:

— Чего рыгочешь, кабан? В Сосновке единые мои ровесники остаются. А кому девок по сеновалам валять? Ранней все скирды помятыми были к утру. Нынче стога нетронутые стоят. Девки на лавках не поют, а воют. Все от тоски едучей, ребят вовсе мало осталось! Кто уехал в город, другие поумирали. Одни на войне, сгинули в Чечне, кто в аварии, другие от самогону загинули. Так ты покуда в силах, приголубь какую-нибудь. По тебе даже старухи тоскуют. Вон Тарасовна вчерась до ночи сидела на лавке возле твоего дома с пельменями. Все ждала каб угостить, а ты куда-то запропастился. Не воротился в дом, идол окаянный. Над старухой нынче вся Сосновка рыгочет, что ты приметил ее и со страху сбежал от своей избы, небось, в огороде ночевал с пугалом в обнимку. А Тарасовна нынче из дома нос не высовывает с горя. Засмеяли ее, испозорили.

— Ну, я и спроси, сколько ж годочков той Тарасовне сравнялось? Дедок и ответил:

— Она зим на пять старей меня будет. Ну, дак дело не в том. Не гляди, что морда морщатая! У этой бабки под юбкой пороху побольше, чем у иной молодайки. Вон ее Лукич словом нехорошим назвал по пьянке. Тарасовна ухватила дрын и погналась за Лукичом так, что собачья свора не догнала. Обскакала даже борзых. Через всю Сосновку мужика гоняла. Тот уже выдохся, свалился в канаву возле своего дома. Тарасовна и там достала. Вломила так, что и теперь встать не может. Вот тебе и бабка, сущий скакун. Бежала за Лукичом, задрав юбку. Вся Сосновка и теперь хохочет. А ты про годы! Наших баб не возраст, беды к земле гнут. Каб не они, бабам Сосновки сносу не было б! — хохотал Прохор. Подвинувшись ближе к Юльке, спросил:

— Слышал, ты в город ездила?

— Да! По своим делам, — отозвалась коротко.

— А я уж подумал, что ты не вернешься в Сосновку.