– Ну-ну, – лениво возразил Мирон. – Тюрьма, зона – это, конечно, лишнее. Этот мир устроен как-то по-дурацки, и битье морд в общественных местах в нем, мягко говоря, не приветствуется. Чтобы, скажем, совершенно безнаказанно набить морду не угодившему тебе официанту или обычному трамвайному хаму, надо менять всю систему отношений в обществе.

– Э, – разочарованно протянул Юрий, – вон оно что... Да ты и впрямь захворал, Мирон. А я-то думал... Ты сам-то хоть понял, что сейчас сказал? "Весь мир насилья мы разрушим..." Было, Мирон, было! И потом, знаешь, как трактует твои речи наш родной уголовный кодекс? Призыв к свержению существующего строя, вот как. Вот я сейчас встану, пойду куда следует и заложу тебя по всем правилам. В рамках своего устаревшего мировоззрения, понял?

– Вот тебе, – сказал Мирон, и его ободранный кукиш замаячил у Юрия перед носом. Юрий оттолкнул эту пакость в сторону, но она упорно вернулась на свое место, прямо как на пружине. – Вот тебе – призыв. Вот тебе – захворал. Сам ты захворал, если после всего ты продолжаешь нести эти бредни. Уголовный кодекс, общественный строй... Да плевал я на твой общественный строй с высокого дерева! Больно мне надо кого-то там откуда-то свергать! Говно эта твоя политика, и плевать я на нее хотел!

– С каких это пор? – спросил Юрий, впервые видевший главного редактора, которому было наплевать на политику.

– С некоторых, – довольно расплывчато ответил Мирон.

Юрий внимательно посмотрел на господина главного редактора. Господин главный редактор сейчас меньше всего напоминал главного редактора. Бомжа какого-то напоминал, урку конченого, а более всего – беглого сумасшедшего, опасного маньяка, вырвавшегося на свободу по недосмотру больничной администрации.

– Мирон, – неожиданно для себя самого сказал Юрий, – а тебя, часом, с работы не поперли?

– Пытаются, – ответил Мирон, – да только кишка у них тонка. Слишком много я про них знаю, чтобы меня можно было взять и вышвырнуть как паршивого кота. Не боюсь я их, понял? Больше не боюсь.

– Ого, – сказал Юрий, помнивший Мирона совсем другим.

– Ага, – в тон ему откликнулся Мирон. – Я же говорю, много воды утекло. Ты вот, к примеру, пальтецо козырное купил, а я бояться перестал... И это еще большой вопрос, какая из этих двух перемен удивительнее.

Юрию захотелось досадливо крякнуть, но он сдержался, промолчал.

– А что пальтецо? – спросил он. – Пальтецо как пальтецо. По-моему, вполне приличное.

– Ну-ну, – сказал Мирон, – это ты брось. Сослуживцам своим бывшим втирай, а мне не надо. Мне, дружок, не обязательно видеть лейбл, чтобы распознать настоящую фирму. Откуда деньжишки? Из леса, вестимо? Ну, спокойно, спокойно! Это я так, шутки ради... Какая мне разница? Плевать я хотел на дешевые сенсации, на украденные миллионы и вообще на все на свете!

– Что-то ты сегодня расплевался, – заметил Юрий, которого такая позиция Мирона хоть и удивляла, но тем не менее вполне устраивала. – Все кругом заплевал, прямо как верблюд. На политику ему плевать, на сенсации плевать, на миллионы плевать... Правильно твои хозяева делают, что выгнать тебя хотят. Какой ты к дьяволу журналист?

– Никакой, – с готовностью согласился Мирон, насадил на вилку кусок ветчины, целиком засунул его в рот и принялся старательно жевать.

– Так, – сказал Юрий, – все ясно.