На черно-багровой пелене возникли огненные знаки, похожие на те, что были начертаны на его руках. Но теперь он понимал их значение.

Он начал читать, но это было нелегко. Каждое слово отдавалось жесточайшей болью во всем теле. Особенно сильно болели руки, сплетенные из энергетических нитей, и то ли от боли, то ли от ужаса дрожала пульсирующая точка, в которой сходились светящиеся жгуты его кокона. И корчился впереди серый комок плоти, испуганно мерцая белым светом и пытаясь отползти назад.

– Твои скрещенные пальцы – это клинок, который ты закалил в огне своей ненависти, – продолжала Пустота. – Теперь убей неживого и возьми себе силу его ками.

Покалывание в пальцах стало нестерпимым. Страшная, древняя как мир энергия рвалась наружу, движимая лишь одним инстинктом – убить слабого для того, чтобы жить самой. Она требовала выхода…

Но внезапно Виктор понял, что, убив сейчас существо, живущее между мирами, потом придется многократно убивать. Раз попробовав падаль, после трудно отмыться от трупного запаха.

И вдруг… он рассмеялся.

Как он не понял этого раньше?

Все это время сихан пытался достучаться до сущности, которая, по его словам, заняла место утраченной души. Но все остальное, то, что было Виктором, оказалось вовсе не контейнером для перевозки чужого ками. Сейчас Виктор не просто чувствовал это. Он видел! Не часто удается человеку по-настоящему заглянуть внутрь себя…

Их было двое.

Практически одинаковых по форме и размеру комка полупрозрачного, светящегося тумана, теперь явственно различимых сквозь переплетения энергетических жгутов. Не сказать, что им было тесно внутри кокона, когда то один, то второй выращивал из себя дымчатые отростки и тянулся к точке, в которой сходились жгуты. При этом они почти не мешали друг другу, но ведь всегда лучше, когда две руки растут из одного туловища, сообща делая общее дело.

Виктор подумал, что, наверно, ненависть – не лучший инструмент для создания собственной души. Но потом пришла мысль, что скальпелем можно равно как убить, так и продлить жизнь. Главное – в чьих он руках…

Сверкающий клинок погрузился в недра кокона, раздвигая жгуты, попадающиеся на пути. Два клочка тумана сначала вздрогнули, но потом одновременно потянулись навстречу…

Бывает боль, которую можно терпеть.

Бывает нестерпимая боль, отключающая сознание.

А еще существует боль, несовместимая с жизнью, когда, словно истонченная вольфрамовая нить в лампочке, рвутся связи с реальностью этого мира. Но Виктор никогда не мог предположить, что подобная боль может тянуться бесконечно. И вдвойне удивительно было то, что при этом он был все еще жив.

– !!!

Беззвучный крик был ужасным. Но Виктор понял его значение. Не следует слишком долго копаться в собственной душе, после того как она стала одним целым.

Особенно в буквальном смысле…

Нити кокона гасли. И одновременно с ними наливался красками окружающий мир. Виктор еще успел заметить, как, словно в замедленном фильме, сухая старческая рука тащит его руку, извлекая скрещенные пальцы из груди, словно ложку из киселя.

Он зажмурился. Это было слишком невероятно, для того чтобы быть правдой.

Посох сихана валялся на глиняном полу, словно простая палка. А его хозяин смотрел на своего ученика и лишь порой вытирал со лба капли пота, норовящие просочиться сквозь седые брови.

– Я знаю, что такое сэппуку, – наконец вымолвил он. – И могу понять, когда воин взрезает себя, для того чтобы выпустить наружу свое ками. Но я никогда не думал, что можно взрезать грудь собственной рукой, для того чтобы его обрести.