— И моя мать, — продолжил он.

— Твоя мать? — переспросила я. Мне не терпелось узнать больше. Гриффин почти не рассказывал о ней или своей семье.

— Она была знатной дамой Катамаунт-Блафф, — начал Гриффин. — Каждый день носила жемчуг, даже когда плавала в проливе. Она устраивала вечеринки, о которых до сих пор говорят, работала волонтером в Академии искусств и благотворительном продовольственном банке при нашей церкви, состояла в советах банка и некоммерческих организаций. Все ее любили.

— А ты?

— Я её тоже любил, но не всегда.

— А почему, Гриффин?

— Потому что, когда она злилась на меня, то запирала в подвале. Прижигала сигаретами мои колени с обратной стороны. Покупала мои любимые шоколадные конфеты и Кока-Колу… Это может показаться банальным, но она прятала их от меня, а затем съедала и выпивала все сама прямо на моих глазах, говоря, как это вкусно, и если бы я был хорошим мальчиком, я тоже мог бы ими полакомиться. Но она почти никогда не давала их мне.

— Гриффин, это чудовищно, — ужаснулась я.

Он согласно кивнул.

— Когда мне было десять, она так сильно меня избила, что пришлось ехать в отделение экстренной медицинской помощи. Я был весь в синяках, и она заставила меня соврать, что я упал, занимаясь скалолазанием.

— А твой отец? Почему он не защищал тебя?

Гриффин рассмеялся.

— Никто не перечил моей матери. Он понял, что проще было прикинуться Хемингуэем и отправиться на рыбалку на Бимини или охоту на куропаток в Шотландию, или в Париж со своей любовницей.

— Гриффин, я и понятия не имела, — сказала я.

— Ты единственная, кому я об этом рассказал, — признался он, притягивая меня к себе, — потому что никому и никогда больше так не доверял.

У меня душа болела из-за того, что мой муж пережил жестокое детство. Я приняла эту историю очень близко к сердцу. И дорожила его словами о том, что я была единственной, с кем он мог поговорить, кому доверял. Потребовался целый год брака, чтобы он смог открыться мне, и казалось, что это было секретным декодером к его поведению.

В то время я полагала, раз теперь я знаю, то смогу что-то предпринять. Стану более понимающей. Это поможет мне избегать провоцирующих ситуаций.

Какой же я была идиоткой!

Сейчас, лежа в своем спальном мешке и прислушиваясь к приближающимся шагам незнакомца, я заставила себя подняться на ноги и быть наготове, чтобы дать отпор, когда он войдёт в хижину. Я представляла Гриффина. Наша последняя ссора, в вечер накануне открытия выставки, на которую я так и не попала, была из-за Эллен.

— Я не хочу, чтобы с тобой произошло то же, что и с Эллен, — произнес он сквозь стиснутые зубы.

— Не волнуйся, этого не случится, — прошептала я, стоя в хижине. Я была готова бороться за свою жизнь.

Я услышала, как меня окликнули.

— Клэр! Ты меня слышишь?

Затем раздался звук рвущейся ткани.

— Господи Боже!

Кто-то только что зацепился брюками или курткой за шипы в зарослях. Я замерла на месте. Снова раздался треск, как будто этот предмет одежды выдрали из куста ежевики. Потом шаги стали удаляться, незваный гость возвращался туда, откуда пришел — в Катамаунт-Блафф.

Я узнала этот голос.

Снаружи моей хижины был не Гриффин.