— Я не об этом. Сейчас это все так не к месту… паровые машины, карабины, револьверы, селитра, земснаряд… словно какая-то насмешка судьбы. Ну куда мне сейчас ехать? Все бросить?

— Да, именно так. Все бросить. — серьезно и строго произнес дядя. — Или ты испугался? Сам же хотел на войну.

— При чем тут это? — нахохлился Лев Николаевич. — Два года тянул кота за всякие места. А теперь в самый неудачный момент. Кто земснаряд доставит Федору Ивановичу в Таганрог? Дело-то непростое.

— Я доставлю. Не переживай. Все сделаем.

— И когда мне выезжать?

— Как лед сойдет.

— Но там же написано «без промедлений».

— А тут и нет никаких промедлений. Вам, друг мой, надлежит дела сдать. Как минимум по селитряному заводу. Его императорское величество не поймет, если после вашего отъезда он прекратит работать. Да и по университету. Это минимум месяца два-три. В таких обстоятельствах, если вы явитесь к концу лета, никто и слова не скажет. Но, конечно, увлекаться не стоит. Сами видите, чья подпись и чьей рукой написана резолюция…

Часть 2

Глава 1 // Капал прошлогодний дождь

— Выплюнь! Выплюнь, национальное достояние, слышь, Кроликов? Выплюни!

К/ф «Ширли-Мырли»

Глава 1

1846, март, 28. Санкт-Петербург

— Входите, Леонтий Васильевич. — доброжелательно произнес Николай Павлович, который находил в хорошем расположении духа.

Здесь уже присутствовали все. И военный министр, и морской, и министр внутренних дел, и цесаревич. Малый круг, так сказать. Не хватало только непосредственного начальника Третьим отделением[1], но он хворал и явиться не мог.

— С чего начать доклад, государь? — деловито поинтересовался Дубельт, раскладывая на столе несколько папок.

— Как дела обстоят со столичными сплетнями? — спросил император.

— Про дуэли?

— Да, про них.

— После публикации нужных нам статей, удалось сильно сбавить темп возмущений. Особенно удачной оказалась статья Герцена, в которой он высмеивает с особой едкостью старых драчунов, называя их не заложниками чести, а обычными кривляками. Разбирая при этом самые вопиющие и глупые дуэли былых лет, которые завершились ужасно.

— И кто же во главе угла? — оживился царь.

— Как это ни странно — Лермонтова с Мартыновым. Что совершенно шокировало общество[2]. — вместо Дубельта ответил цесаревич, скривившись.

— Все так. Шокировало. До оглушения. Герцен показал покойного поэта зловредным гнусом, который изводил окружающих и просто был обречен закончить свою судьбу позорным образом. Именно позорным. Александр Иванович особенно подчеркивает: после того, как его подстрелили, никакой врач Пятигорска не хотел к нему идти, так как он всех к тому времени совершенно допек своими гнилыми шуточками.

— О… — выдохнул Николай Павлович. — Неужели кто-то, наконец, решился сказать правду?

— Это было ужасно… — пробурчал Александр Николаевич.

— Но Герцен не погрешил против истины. Чуть-чуть приукрасил, но не более. — возразил Дубельт.

— В этом и ужас… Разве люди хотели бы запомнить великого поэта таким человеком?

— Александр Николаевич, если бы манифест о поединках чести был утвержден лет пять-десять раньше, то, пожалуй, и Александр Сергеевич Пушкин остался бы жив, и Михаил Юрьевич Лермонтов. Побитыми бы ходили, но живыми. Согласитесь — это оправданна жертва. И вынести на щит поэта, который своими усилиями загнал себя в могилу — правильно. Честно, если хотите.