— Ну, знаете ли… — фыркнул раздраженно цесаревич.

— Я разве в чем-то не прав?

— По сути возразить не могу. Вы дельно все сказываете. Просто чувствую, что так нельзя.

— А что вообще с Герценом случилось? — поинтересовался Меншиков. — Раньше он про Россию только гадости писал.

— Это секрет, господа. Александр Иванович теперь получает материальную помощь от… хм… наших поклонников его таланта. И с огромным удовольствием трудится на благо России, стараясь на совесть. Он ведь всю эту шушеру хорошо знает. Всё их нутро. Все их слабость. Поэтому кусает особенно больно.

— Не доверяю я ему. — буркнул цесаревич, и император охотно с ним согласился, кивнув.

— Он обычная политическая проститутка. — с улыбкой пояснил Дубельт. — Демагог. Кто платит, на того и работает. Сейчас платим мы, значит, работает он на нас. Как начнет шалить — мы его либералам и скормим. Уж будьте уверены, они его голыми руками растерзают за этот… хм… маневр тайлерановского толка[3].

— А кто ему платил раньше? — поинтересовался Меншиков.

— Англичане.

— Это точно? — напрягся он, натурально побледнев.

— Совершенно так. Нами даже установлен человек, который передавал ему лично деньги. Да вы его знаете. Точно видели. Один из помощников посланника. Такой сухопарый с выражением лица, словно только что отведал лимона… лайма. И пенсне еще носит.

— Не припоминаю. — излишне нервно ответил Меншиков, что не скрылось ни от кого из присутствующих.

Ситуация оказалась сразу довольно пикантной, так как и император, и остальные прекрасно узнали в устном описании не только указанную персону, но и тот факт, что морской министр с ним не раз и не два беседовал на встречах. То есть, совершенно точно знал. И, быть может, хорошо. Однако развивать тему не стали.

— Англичане платили только ему? — спросил цесаревич, поспешно сняв излишнюю остроту.

— Насколько я смог установить, с Английской набережной дирижировали всей нашей либеральной общественностью. И не только. Помните скандал между Остроградским и Лобачевским? Это их рук дело. Остроградский предоставил мне пару анонимных писем, которые и спровоцировали его. Таких историй много.

— И что мы можем предпринять? — хмуро и мрачно поинтересовался царь.

— К сожалению, ничего.

— Совсем?

— Было бы правильно арестовать посланника и провести обыски в посольстве, а также на квартирах работников. — произнес управляющий Третьим отделением. — Однако это совершенно расстроит нашу торговлю и доставит немало трудностей в кредитовании. Даже если они виноваты, даже если у нас будут несомненные и верные доказательства… это ничего не меняет. Строго говоря, это не единственный перст, указующий на англичан, но… мы бессильны.

— Как же это все… мерзко… — покачал головой Николай Павлович.

— Папа, я в своем рождественском докладе прямо указывал на опасность англичан и предлагал менять внешнеторговый баланс. Уменьшая зависимость. Осторожно. Чтобы их не спровоцировать.

— А кредиты? А бюджет?

— Сокращение армии, папа! Сокращение армии! — порывисто произнес цесаревич. — Она уже превратилась в хтоническое чудовище, которое сжирает половину нашего бюджета, сковывая нас по рукам и ногам. Нам нужно отправить половину, а лучше две трети солдат и офицеров в запас, оставив в строю только тех, кто толков.

— Это не твои слова! — рыкнул Николай. — Толстой… и тут его уши торчат!

— Я имел с ним переписку по этому вопросу. — вклинился Дубельт.