В чем ее шаловливость?

В удачном моменте.

Дело в том, что былой конфликт великой княжны Марии Николаевны со Львом Николаевичем дошел и сюда. Пусть и с опозданием, зато с массой пикантных подробностей. Так, например, изящное нижнее белье для утех граф великой княгине не продал, а подарил. И ее посадили «в светелку куковать» из-за любви к Толстому. В общем, в глазах и полковника, и иных офицеров многое прояснилось в фигуре графа. И они для себя приняли версию, что его сюда сослали в наказание за слишком дерзкую любовь. Считай романтический герой!

Льву от этого легче не стало.

Очень уж живо он представлял себе реакцию императора. Однако и открещиваться не стал. Даже песенку вспомнил, в которой Маруся рыдает по суженному, ушедшему на войну…

— Вы очень смелый и дерзкий человек, — заявил ему полковник, когда первый раз прочитал слова этой песни. — Но мне это нравится.

— Разве в этой песни есть какая-то крамола? Она же о любви. Отчего бы полку не спеть о любви?

— Экий вы проказник… — оскалился он.

Запрещать ее не стал, хоть и согласия никакого не дал на исполнение. Оставив этот вопрос в поле неопределенности. Все же шефом полка являлся муж сестры этой особы, да и сама Мария Николаевна была дамой замужней, хоть, как болтали злые языки, супруг ее в делах интимный считался совершенно безобидным. Отчего она по рукам и гуляла. Ну или не совсем по рукам. Но все равно — неприятные коллизии могли возникнуть, даже если это все слухи. Вот соломку он и подстелил…

Тем временем эскадрон Петрова вышел из Чир-Юртовское укрепления и направился в сторону имамата. То есть, за линию. Это был очередная прогулка для демонстрации силы.

Первая для эскадрона после того майского боя.

Только-только удалось всех, кого можно подлечить и доукомплектовать. Лошадьми в первую голову. Очень уж их много побило в той перестрелке. Ну и перевооружиться, пользуясь моментом. Ведь сначала наместник на Кавказе это сделать разрешил, а потом и сам император, немало удивив весь региональный офицерский корпус.

Лев же…

Положа руку на сердце, он не знал и не мог даже представить себе, как разрешится этот вопрос с оружием. Однако сразу после возвращения из того похода, в мае, направил письма и в Казань, и в Нижний Новгород с массой запросов. Так что к моменту прихода августейшего дозволения у него все что требовалось уже имелось под рукой.

Прежде всего — нарезные, казнозарядные карабины. Те самые Jenks, переделанные Кристианом Шарпсом. Полторы сотни. Чего хватало и для вооружения эскадрона, и для учебных целей, и для некоторого резервирования.

К ним приехало две сотни револьверов.

Упрощенных.

Без откидного быстросменного барабана и самовзвода.

Чтобы быстрее изготавливать.

Ради чего Игнат даже поковку стволов разместил у других мастеров. Сам же эти заготовки принимал и обрабатывал: термически, химически и механически. Из-за чего получилось на совершенно крошечном предприятии ТАКОЙ объем выдать.

В теории бы ему мог помочь Кристиану Шарпсу, но на практике, судя по письму, тот, наоборот, отнимал время. Так как, пока строили уже ему маленький заводик, крепко занялся своим карабином. Формально-то они со Львом его еще зимой проговорили, практически готовый к тому времени. Однако слова словами, а дела делами. И он его к августу уже не только изготовил, но и обстрелял, обещая под конец навигации прислать два-три десятка в полк на испытания.

Из Казани дядюшка выслал пеммикана.

Много.

Лев Николаевич еще в декабре минувшего года поручил его «наделать побольше». Чуя, что ничего интереснее сухарей у них не будет. В походах. Если не ходить с нормальными обозами, что для гор весьма затруднительно. На будущий же год дядюшка обещался решить вопрос и с кое-чем иным, включая медово-ореховые пастилки.