Поднялись на второй этаж.

Прошли к тронному залу.

Вошли.

Приблизились.

Поклонились. Со всем почтением, без юродства. И Шамиль тоже.

После чего Петров по просьбе императора выступил вперед и приступил к докладу. Четко и лаконично. Благо, что у них было время все обдумать и обкатать, подбирая все так, чтобы вложить как можно больше нужного им смысла в максимально лаконичную и понятную речь.

Николай Павлович же все это время рассматривал графа Толстого, что стоял с молодцеватым, даже придурковатым видом рядом со своим командиром. Старательно отрабатывал рекомендации Петра Великого о том, как подчиненный должен выглядеть перед лицом начальствующим.

Наконец, ротмистр завершил доклад и отошел назад. К остальным. Император благодарно кивнул и обратился к другому офицеру эскадрона:

— А вы что скажете, Лев Николаевич? Вам есть что добавить?

— Служу империи и императору! — рявкнул граф, щелкнув каблуками. — Прошу Ваше Императорское Величество дать мне отпуск до весны и разрешение покинуть Россию на это время.

— Для чего?

— Для лечения.

— Вы ранены? Что у вас болит?

— Честь.

— ЧТО⁈

— В документах, которые я нашел у имама, было письмо, в котором сообщалось, что за мою голову назначена награда.

— КАК⁈ — обалдел Николай Павлович. — Кем писано это письмо?

— Английским посланником ко двору османского султана.

В тронной зале установилась звенящая тишина. На фоне которой, особенно мило прозвучало пускание ветров кем-то.

— У вас есть это письмо?

— Да, Ваше Императорское Величество, — произнес Лев. Достал из кармана бумагу и передал подбежавшему слуге. А тот уже вручил царю.

Государь быстро пробежал по строчкам.

Скрипнул зубами.

И посмотрев на посла Великобритании, произнес:

— Как вы это можете объяснить?

— Турки очень коварны, Ваше Императорское Величество! — со всем почтение произнес он.

Николай Павлович завис, пытаясь сообразить, что ответить.

Растерялся даже.

Лев же, пользуясь моментом, повернулся и шагнул к послу.

Снял руку ротмистра со своего плеча, который пытался его остановить.

И продолжил размеренно надвигаться с совершенно непередаваемым взглядом. Так только на нашкодившую еду смотрят, убежавшую из тарелки без тапочек.

Послу не понравилось.

Очень.

Вон как побледнел и даже нервно начал икать.

Что его напугало — так-то и не понять. Вряд ли взгляд. А вот крепкий вид графа и его репутация — очень даже. Он совершенно точно знал, кто перед ним. И явно слышал про то, как этот «милый мальчик» разбойников до увечий избил. Крепких. Голыми руками.

Остроту момента добавляло то, что Толстого не пытался никто остановить или даже окрикнуть. Так что Джон Блумфилд невольно шагнул назад. Люди же рядом расступались, благоразумно отступая.

Еще раз шагнул.

А когда Лев практически уперся в него, попытался в третий раз отодвинуться назад, но оступился и припал на одно колено. Так, словно сам рухнул перед графом. Толстой же прихватил посланника за левую руку, словно придерживая. Но… на самом деле просто схватил, крепко сжимая предплечье. До боли. Не давая при этом встать. А потом самым обходительным тоном произнес:

— При оказии, будьте любезны, передайте этому коварному турку, чтобы в течение полугода мне перевели втрое от того, что он назначил за мою голову. В противном случае я приеду к нему домой и отрежу ему эту говорящую подставку под цилиндр.

— Как? — нервно заморгав, переспросил англичанин.